— Проще говоря, Разумовский, — его голос был сытым и довольным, как у кота после миски сливок, — я буду следить за каждым твоим шагом. За каждым решением, которое ты принимаешь. За каждым назначением, которое ты делаешь. За каждой операцией, за каждым диагнозом, за каждым словом, которое ты говоришь пациентам.
Он отряхнул пальцы — крошки снова полетели на ковёр — и откинулся в кресле.
— И когда ты облажаешься — а ты облажаешься, Разумовский, все садятся в лужу рано или поздно — я буду рядом. С подробным, документально подтверждённым отчётом для барона и, если понадобится, для Столичной Гильдии.
Он ухмыльнулся — той самой кривой ухмылкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.
— Будет… — он сделал паузу, словно подбирая слово, — весело. Очень весело.
Я молча смотрел на него.
— Двуногий, — голос Фырка был ленивым, почти сонным. — Этот тип меня утомляет. Столько пафоса, столько театра. Можно я пойду вздремну?
— Погоди. Мне нужна твоя оценка, — было интересно, думаем ли мы в правильном направлении. Обычно наши умозаключения сходились.
— Оценка чего? Его психических отклонений? Или его способности уничтожать дорогие ковры?
— Его мотивации. Почему барон это делает.
— А, это, — Фырк зевнул. — Ну это же очевидно. Барон не идиот. Он видит, что Грач — талант. Таких мало. И он видит, что Грач — неуправляем.
— И?
— И он делает то, что делает любой умный хозяин с бешеной собакой, которую жалко усыплять. Надевает на неё намордник и сажает на цепь. «Независимый аудитор» — это и есть цепь. Грач думает, что получил власть. А на самом деле его просто заперли в клетке. Красивой, позолоченной клетке с табличкой «Эксперт» на дверце.
Я почувствовал, как уголок губ дёрнулся в непрошеной улыбке. Фырк, как всегда, был прав.
Барон фон Штальберг не стал бы держать врага в собственном тылу просто так. Не стал бы давать оружие человеку, который может использовать его против общего дела. Он слишком расчётлив для этого. Слишком прагматичен.
Значит, это не оружие. Это поводок.
«Независимый аудитор». Красивое название. Солидное. Звучит почти как «советник» или «консультант». Должность, которая удовлетворяет эго Грача, даёт ему ощущение власти и значимости. Но при этом не даёт реальных полномочий и возможности вмешиваться в работу. Приказывать он не сможет.
Он будет писать отчёты. Никто не обязан их читать. Он будет искать ошибки. Никто не обязан их исправлять. Он будет «дышать в затылок». Но это только раздражает, не убивает.
Умно. Очень, очень умно. Цель этого пока не ясна, но я думаю, что чуть позднее спрошу о ней у него. А пока… пусть поиграются.
— Понятно, — сказал я вслух.
Грач нахмурился. Это явно не та реакция, которую он ждал. Он ждал криков. Угроз. Хлопанья дверьми. Ультиматумов в стиле «или он, или я». Драмы.
А я просто сказал «понятно».
— Понятно? — переспросил он, подавшись вперёд. — И всё? Просто «понятно»?
— А что ещё?
Я оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к центру комнаты. Не к Грачу — мимо него. Как будто его кресло было пустым.
— Твоё мнение меня не интересует, Грач. Ни как диагноста, ни как человека, ни как сына моего наставника. Если барону нравится тратить деньги на твои отчёты — пожалуйста. Его деньги, его право. Я не собираюсь обсуждать с ним кадровую политику.
Я повернулся к Штальбергу.
— Сколько вы ему платите?
Барон моргнул — вопрос застал его врасплох.
— Это… это конфиденциальная информация…
— Примерно?
— Ну… стандартная ставка для консультанта такого уровня…
— То есть раза в три больше, чем мы платим ординаторам. Хорошо. Это ваши деньги, барон. Тратьте как хотите.
Я снова повернулся к двери.
— Только не путайся под ногами, Грач. Место аудитора — в архиве с бумажками, а не в операционной. Хочешь читать отчёты — читай. Хочешь писать докладные — пиши. Но в палаты — только с моего разрешения.
— Ты не можешь мне запретить, — Грач вскочил с кресла. — Я подчиняюсь барону, не тебе. Мой контракт…
— Твой контракт не даёт тебе права вмешиваться в лечебный процесс, — я обернулся через плечо.
Грач открыл рот — и закрыл. Он не подумал об этом. Слишком увлёкся своей маленькой местью, своим театром с бутербродами и угрозами, чтобы продумать юридические детали.
— Сиди в кабинете, — я открыл дверь. — Читай отчёты. Пиши докладные. Ищи ошибки в документации. Но в палаты — только с моего письменного разрешения. И только в сопровождении кого-то из персонала. Это не обсуждается.
Я вышел в коридор.
Барон догнал меня через несколько шагов. Придержал за локоть — мягко, почти незаметно.
— Илья. На минуту.
Я остановился.
— Мы в одной лодке, — его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты это понимаешь, правда? Мы оба хотим одного и того же. Успеха центра. Хороших результатов. Репутации.
— Понимаю.
— Тогда доверься рулевому, — он чуть улыбнулся. — Шторм уляжется. Команда останется. А этот…
Он бросил быстрый взгляд в сторону кабинета, где остался Грач.
— Этот пригодится. Поверь мне. Я знаю, что делаю.
Я посмотрел ему в глаза. Умные, с морщинками в уголках. Глаза человека, который много повидал и многому научился.
— Понял, барон. Вы его дрессируете.
Штальберг не ответил. Только чуть дёрнул уголком губ — то ли улыбка, то ли нервный тик.
— Ладно, — я кивнул. — Я подыграю. Пусть сидит в своём кабинете, пусть пишет свои отчёты. Но если он укусит — если он хоть раз навредит пациенту или помешает работе…
— Тогда ты будешь в своём праве, — барон кивнул. — Полностью. Я не буду возражать.
Я развернулся и пошёл по коридору.
— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты понял, что только что произошло?
— Понял. Барон дал мне карт-бланш. Если Грач облажается — я могу сделать с ним всё что угодно, и барон не встанет на его защиту.
Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.
После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.
Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.
Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос — тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.
Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.
Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на