— Если не сдуешь — он истечёт за тридцать секунд. Давление баллона рвёт ткани. Сдувай!
Секунда колебания. Две. Я видел, как в его глазах борются инстинкт и логика. Инстинкт кричал: держи давление, не отпускай, это единственное, что между пациентом и смертью. Логика шептала: он прав, ты и сам видишь, что это не работает.
Тарасов сдул манжеты.
Кровь хлынула с новой силой.
* * *
Семён не смотрел на кровавое представление в холле.
У него был свой пациент.
Бабушка лежала на каталке в дальнем углу приёмного отделения, забытая всеми. Когда мужчина начал захлёбываться кровью, персонал бросился к нему, как мотыльки на огонь, — и Семён остался один.
Один с женщиной, у которой внутри тикала бомба.
«Расслаивающаяся аневризма аорты», — он повторял про себя, как мантру. — «Разница давления на руках в двадцать единиц. Боль в спине. Бледность. Всё сходится. Всё, блин, сходится».
Бабушка застонала. Её лицо, и без того бледное, приобрело сероватый оттенок, который Семён уже научился узнавать. Цвет приближающейся смерти.
— Настасья Андреевна? Настасья Андреевна, вы меня слышите?
Она не ответила. Её глаза были закрыты, дыхание — поверхностным и частым.
Семён схватил тонометр, трясущимися руками накачал манжету.
Семьдесят на сорок.
Десять минут назад было девяносто на шестьдесят.
«Она уходит», — мысль была ледяной и ясной. — «Аневризма подтекает. Кровь заполняет забрюшинное пространство. Ещё немного — и она разорвётся окончательно».
Он огляделся.
Вокруг никого. Все санитары, все медсёстры, все врачи столпились у стойки регистрации, где Разумовский боролся с фонтаном крови. Крики, команды, звон падающих инструментов — всё это доносилось как из другого мира.
Семён мог позвать на помощь. Мог закричать, привлечь внимание.
Но сколько времени это займёт? Минуту? Две? Пока кто-то услышит, пока отвлечётся от своего пациента, пока добежит…
У бабушки не было двух минут.
«Не облажайся, Семён», — голос Ильи звучал в его голове так отчётливо, будто тот стоял рядом. — «Иногда правила нужно нарушать».
Семён схватил каталку за поручни.
Она была тяжёлой. Старая, металлическая, с тугими колёсами, которые не хотели поворачиваться. Семён навалился всем весом, сдвинул её с места.
И побежал.
Каталка грохотала по коридору, как танк. Семён сбивал углы, врезался в стены, едва не переехал чью-то ногу. Бабушка стонала на каждом толчке, но он не мог остановиться.
— Дорогу! — орал он. — Дорогу, твою мать!
Люди шарахались от него, как от чумного. Кто-то выругался вслед, кто-то что-то кричал — Семён не слышал.
Поворот. Ещё поворот. Лифт. Где же ты, лифт?
Он летел по больничным коридорам, толкая каталку перед собой, и молился всем богам этого мира, чтобы успеть.
— Эй! Парень!
Голос раздался сбоку. Семён обернулся, не снижая скорости.
Коровин.
Старик догнал его у очередного поворота. Но в отличие от остальных, он не смотрел на Семёна как на психа. Он смотрел на пациентку.
— Аневризма? — спросил он коротко.
— Да! Расслоение! Подтекает!
Коровин не стал задавать лишних вопросов. Он просто подбежал к каталке и схватил её за задний поручень.
— Давай, сынок! Навались!
Вдвоём они понеслись по коридору вдвое быстрее. Вот он лифт. А потом и родное отделение хирургии.
Двери оперблока распахнулись от удара каталки.
Дежурная медсестра Зинаида Петрова Сурикова — женщина лет пятидесяти с суровым лицом — подскочила со своего места, роняя журнал.
— Вы что творите⁈ Сюда нельзя без…
— Экстренная! — Семён задыхался, пот заливал глаза. — Расслоение аорты! Нужна операционная!
Медсестра бросила взгляд на каталку. На бледную, почти неподвижную старушку. На монитор, который Семён успел подключить по дороге — давление шестьдесят на ноль, пульс сто сорок, нитевидный.
— Операционные заняты, — она покачала головой. — ДТП на трассе, три тяжёлых. Все хирурги там. Ждите.
— Ждать⁈ — Семён почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — У неё давление шестьдесят! Она умрёт через пять минут!
— Я вызову дежурного хирурга…
— Они все заняты, вы же сами сказали!
Зинаида Петровна развела руками. В её глазах было сочувствие, но и бессилие. Она не могла вытащить хирурга из операционной. Не могла создать лекаря из воздуха. Не могла ничего.
Семён смотрел на бабушку.
Она больше не стонала. Её лицо приобрело восковой оттенок, дыхание стало едва заметным. На мониторе пульс перескочил на сто пятьдесят, потом на сто шестьдесят — сердце отчаянно пыталось компенсировать потерю крови.
«Она умирает», — подумал Семён. — «Прямо сейчас. Прямо здесь. И я ничего не могу сделать».
Нет.
Мысль пришла откуда-то из глубины, из того места, где жил страх и неуверенность. Но сейчас там было пусто. Страх исчез. Остался только холодный, кристально чистый расчёт.
«Я могу. Я знаю анатомию. Я ассистировал на десятках операций. Проводил их сам. Я видел, как Илья делает невозможное».
— Разворачивай в пятую, — услышал он собственный голос. Почему-то спокойный.
Медсестра уставилась на него.
— Что?
— Пятая операционная. Свободна?
— Да, но…
— Разворачивай. Я буду оперировать.
Тишина.
Медсестра смотрела на него так, будто он внезапно заговорил на древнеегипетском. Коровин, стоявший рядом, присвистнул сквозь зубы.
— Ты… — медсестра сглотнула. — Семен… Шаповалов запретил вам самостоятельно проводить операции…
— У меня нет права? — Семён шагнул к ней, и что-то в его взгляде заставило её отступить. — А у неё есть право умереть в коридоре, потому что все заняты? Это нормально? Это по протоколу? Я хирург в конце концов…
— Я не могу пустить тебя в операционную…
— Можете, — он не отводил взгляд. — Готовьте набор для лапаротомии и сосудистые зажимы. Если она умрёт в коридоре — это будет на вашей совести. Если на столе — на моей.
— Парень дело говорит, — вмешался Коровин. Его голос был усталым, но твёрдым. — Я старый хрен, сорок лет в медицине. Видел всякое. И скажу тебе, дочка: эта бабулька не дождётся твоих занятых хирургов. Либо этот парень её режет, либо она умирает. Третьего не дано.
Медсестра переводила взгляд с одного на другого. Семён видел, как в её голове борются инструкции и здравый смысл, страх наказания и страх смерти пациента.
— Я… — она облизнула губы. — Если узнают…
— Узнают — отвечу я, — сказал Семён. — Вы выполняли мои указания под давлением. В пятую. Сейчас.
Секунда. Две.
Медсестра кивнула.
— Катите за мной.
Операционная была холодной и пустой.
Семён мылся у раковины, яростно надраивая руки щёткой.
— «Что я делаю?» — мысль мелькнула и исчезла. — «Без разрешения Шаповалова… Последствия могут быть весьма плачевными».
Но руки продолжали двигаться. Щётка, мыло, вода. Щётка, мыло, вода.
«Илья бы не остановился. Илья бы сделал».
За спиной слышалась суета. Медсестра готовила инструменты, зло гремя металлом о металл. Коровин натягивал хирургический халат, и выглядел при этом до странного естественно.
— Делал такое