— Мастер Разумовский… — Тарасов шагнул ко мне. — Он стабилен. Кровотечение остановилось. Нужно просто подождать, понаблюдать…
— Нет времени ждать.
— Но…
— Это не тромб! — мой голос сорвался, впервые за всё это время. — Это сигнальная пауза! Временная закупорка на месте свища! Она держится минуты, максимум час! Когда она сорвётся — он умрёт раньше, чем вы успеете сказать «реанимация»!
Тарасов открыл рот.
И в этот момент пациент дёрнулся.
Его глаза распахнулись — широко, удивлённо. Рот открылся. Из горла вырвался хрип — мокрый, булькающий.
И кровь хлынула снова.
На этот раз её было больше.
Намного больше.
Глава 19
Операционная номер пять была залита холодным белым светом.
Семён стоял над раскрытой брюшной полостью Настасьи Андреевны и смотрел на то, что открылось его взгляду.
Это было похоже на поле боя.
Кишечник — раздутый, багровый, похожий на клубок толстых змей — мешал обзору, закрывая собой всё пространство. Где-то там, в глубине, под слоями жира и спаек, пульсировала забрюшинная гематома.
Она была огромной. Размером с два кулака, может, больше. И двигалась в такт сердцебиению, как живое существо. Как что-то злобное и голодное, готовое взорваться в любой момент.
Бомба с часовым механизмом. И таймер тикал.
— Давай, сынок, — голос Коровина донёсся откуда-то из тумана. Старик стоял напротив, по другую сторону операционного стола, и держал крючки-ранорасширители. Его руки сжимали металл мёртвой хваткой. — Не дрейфь. Глаза боятся, руки делают. Я держу, ты лезь.
Семён сглотнул.
Он знал, что нужно делать. Теоретически. Он читал об этом в учебниках, видел на операциях, слышал объяснения преподавателей. Но такую операцию еще не проводил.
Так. Доступ к аорте через забрюшинное пространство. Мобилизация двенадцатиперстной кишки. Выделение сосуда. Наложение зажимов.
Просто. На бумаге.
В реальности перед ним было месиво из крови, жира и воспалённых тканей, в котором он должен был найти тонкую нить аорты и не убить пациентку в процессе.
— Ретрактор, — сказал он. Голос не дрогнул. Удивительно. — Кишечник нужно отвести.
Медсестра Зинаида Петровна подала инструмент. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но руки работали чётко. Профессионализм побеждал страх. Или, может, она просто решила, что раз уж влезла в это безумие, то нужно довести до конца.
Семён осторожно отвёл петли кишечника в сторону, открывая доступ к забрюшинному пространству.
Гематома пульсировала прямо перед ним. Тёмная, зловещая, похожая на огромный синяк под тонкой плёнкой брюшины.
— Вскрываю брюшину, — он взял скальпель. — Отсос наготове.
— Готов, — анестезиолог — тот самый, который грозился вызвать охрану — теперь стоял у изголовья с видом человека, смирившегося с судьбой. Он следил за мониторами, время от времени добавляя препараты в капельницу.
Семён сделал разрез.
Кровь хлынула сразу. Не фонтаном, но обильно. Тёмная, венозная, она заполняла рану быстрее, чем отсос успевал её откачивать.
— Больше отсоса! — он работал на ощупь, погружая руки в тёплую липкую жидкость. — Где-то здесь… должна быть…
Его пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Пульсирующее.
Аорта.
Он нащупал её. Толстую, как садовый шланг, трубку, которая несла кровь от сердца ко всему телу. Стенка была… неправильной. Не гладкой и упругой, как должна быть, а рыхлой, истончённой. Как мокрая папиросная бумага, готовая разорваться от малейшего прикосновения.
«Расслоение», — подумал он. — «Кровь затекла между слоями стенки и растянула её изнутри. Ещё немного — и…»
— Сосудистый зажим, — он протянул свободную руку. — Быстро.
Медсестра вложила зажим в его ладонь. Холодный металл, надёжная хватка.
Семён попытался завести инструмент за аорту.
Сосуд выскользнул.
Он попробовал снова. Ткани были слишком рыхлыми и скользкими от крови. Аорта уходила из-под пальцев, как живая, не давая себя поймать.
— Давление скачет! — голос анестезиолога сорвался на визг. — Сто шестьдесят на сто! Что вы там делаете⁈
«Гипертонический криз», — мелькнуло в голове. — «Стресс, боль, кровопотеря — организм выбрасывает адреналин. Давление растёт. А стенка аорты и так на пределе…»
— Снижай давление! — крикнул Семён. — Нитропруссид, быстро!
— Уже ввожу!
Поздно.
Он почувствовал это раньше, чем увидел. Под его пальцами что-то дрогнуло. Что-то… порвалось.
Аорта лопнула.
Кровь ударила фонтаном — вверх, в лицо, в потолок. Алая, горячая, она залила операционную лампу, забрызгала маски, потекла по халатам. Анестезиолог икнул от удивления.
Семён замер.
Время вокруг него остановилось.
Он видел всё как в замедленной съёмке. Струю крови, бьющую из разрыва. Лицо Коровина — удивлённое, но не испуганное. Медсестру, отшатнувшуюся от стола. Красные капли, летящие в воздухе, как рубины в свете ламп.
И где-то глубоко внутри него что-то щёлкнуло.
Страх исчез.
Не ушёл или спрятался, а именно исчез, как будто кто-то нажал выключатель. На его место пришло… ничего. Пустота. Холодная, кристальная пустота, в которой не было места панике, сомнениям, неуверенности.
Только расчёт.
«Разрыв ниже почечных артерий», — мысль была ледяной и чёткой. — «Диаметр дефекта — сантиметра два, может три. Кровопотеря — литр в минуту. Нужно пережать выше».
Семён не отдёрнул руку. Наоборот — он нырнул ею глубже, прямо в поток горячей крови. Пальцы скользили по тканям, искали, нащупывали…
Вот.
Аорта. Выше разрыва. Целая. Пульсирующая Он сжал её.
Со всей силы, на какую был способен. Прижал к позвоночному столбу и держал. Держал так, будто от этого зависела его собственная жизнь.
Потому что от этого зависела чужая.
Фонтан крови иссяк.
В операционной наступила тишина, в которой был слышен только писк монитора и тяжёлое дыхание людей.
Семён стоял, по локоть погрузив руку в живот восьмидесятилетней женщины, и держал её жизнь в кулаке. Буквально.
— Твою ж мать… — прошептал Коровин. Его глаза были широко раскрыты. — Ты это сделал. Ты реально это сделал.
Семён не ответил.
Он смотрел на свою руку — вернее, на то место, где она исчезала в ране. Красная перчатка, красный рукав, красная кровь вокруг. Всё красное.
«Я остановил смерть», — подумал он. — «Я — живой зажим. И я не могу двигаться».
Он попробовал пошевелить пальцами. Они откликнулись — пока. Но он знал, что это временно. Рука уже начинала неметь от напряжения. Мышцы горели, требуя отдыха. Через десять минут он не сможет разжать кулак. Через двадцать — потеряет чувствительность полностью.
«У меня есть двадцать минут», — он сглотнул. — «Двадцать минут, чтобы кто-то пришёл и закончил то, что я начал».
— Вызывайте сосудистого хирурга, — его голос звучал спокойно. Удивительно спокойно для человека, который только что голыми руками остановил разрыв аорты. — Срочно. Экстренно. Вчера.
Медсестра бросилась к телефону.
Семён остался стоять.
Держать.
Ждать.
* * *