Прощение и планы
Вчера студия взорвалась цветом, шампанским и восторженными взглядами гостей — мы с Алексом стояли у входа, как два капитана на палубе нового корабля, и ловили первые "вау". Алекс тихо схватил меня за руку в момент тоста — его пальцы дрожали, но голос звучал твёрдо: "Это только начало", а я кусала губу, чтобы не расплакаться от гордости. А потом мы убежали в подсобку, как два школьника, и делили кусок торта с малиной, смеясь над тем, что теперь у нас есть своя табличка на двери — и целая вселенная впереди.
Катя написала, что хочет встретиться, узнав об открытии студии, и я готовлюсь к её визиту, гадая, что она задумала. Вечером я увижусь с Леной в кафе, чтобы спланировать будущее — Португалию, жизнь с Алексом, бизнес. Сердце стучит, как барабан, и я шепчу: "Анна, королева." Этот день — мой, и я сияю. Я еду в студия, которая сияет, как мой мир. Я вхожу в студию, и всё дышит моим огнём. Я расставляю столы с планшетами, проверяю доски с эскизами, вдыхаю аромат кофе из новой машины, которая гудит, как мой мотор. Маша, дизайнер , уже работает над макетом, Артём, спорит о шрифтах, Соня, менеджер, жонглирует звонками. Я улыбаюсь, чувствуя себя боссом, который строит не просто студию, а семью. Катя приходит в полдень, её тёмные волосы собраны в косу, глаза виноватые, но тёплые. "Аня, можно поговорить?" — спрашивает она, и я киваю, ведя её в зону отдыха с терракотовыми подушками и свечами. Катя садится, теребя сумку, и говорит: "Я узнала про студию. Это круто, Аня, ты звезда. Просто чудесный интерьер, эти эскизы в рамочке, Михаил теперь обзавидуется», и подмигнула так, будто мы задумали месть. "А вон тот", показывает она пальцем на одну из работ, "мы же вместе его делали, да?". Я с улыбкой киваю ей. Я хмыкаю, ожидая продолжения, и она выдыхает: "Я хочу работать с тобой. Я дизайнер, ты знаешь, я справлюсь. И… прости за всё. За Михаила, за то, что поверила ему, за ссору. Я была дурой." Её голос дрожит, и я вижу, что она искренна. Я молчу, вспоминая, как её "он скучает" резало, как нож, как я писала: "Твой выбор — не мой." Но я вижу её глаза, её уязвимость, и думаю о прощении. "Катя, ты правда хочешь работать здесь?" — спрашиваю я. Она кивает: "Я верю в твой огонь, Аня." Я вздыхаю, зная, что она талантлива, и говорю: "Я подумаю. Дай мне пару дней." Она улыбается, бормоча: "Спасибо, что выслушала." Мы прощаемся, и я чувствую, как груз падает с плеч. Прощение — не слабость, а сила, и я горжусь, что выбрала её. Я думаю о студии, как она растёт — как первые клиенты превращаются в постоянных, а эскизы на стенах — в реальные бренды. В углу — растение, которое Лена подарила на открытие. На стекле — отпечатки пальцев от наших споров о шрифтах. А на доске — расписание на месяц вперёд, где все дедлайны помечены красным — как та самая помада. Иногда я ловлю себя на мысли, что Михаил бы ахнул. Но мне уже всё равно.
Я встречаюсь с Леной в кафе на Патриарших, где огни мигают, как звёзды, а воздух пахнет круассанами и ванилью. Я надеваю платье песочного цвета, из шёлка и длинный бежевый пиджак с широкими рукавами. Подъезжаю, Лена уже там, в свитере с котами, с бокалом пино, и кричит: "Звезда, лети сюда!" Я ржу, падая на стул, и я заказываю латте и тирамису. Лена спрашивает: «Это новое платье?». Ты улыбнёшься: «Давно в шкафу висело». Я рассказываю про Катю, её извинения, просьбу о работе, и Лена морщит нос: "Анюта, она талант, но ты уверена?" Я киваю: "Она искренна, Лен. Я подумаю." Мы болтаем о студии — новых клиентах, идеях, о Португалии, где я буду рисовать под шум волн, о жизни, где я хочу всё — любовь, карьеру, свободу. Лена говорит: "Ты вулкан, звезда, не гасни." Я чокаюсь с ней, чувствуя, как её поддержка — как крылья. Спомнаю, как год назад, в тот дождливый четверг, когда я сидела на кухне с раскисшим от слёз скетчбуком, а она — въехала ко мне без звонка с пакетом круассанов и бутылкой полусладкого. «Выключай ноут, дура», — сказала она, вытирая мои тушь салфеткой (грубо, но это сработало). Она разложила мои работы на полу, как карты Таро, и тыкала в них карандашом: «Вот это — оставь. Это — выброси. А это... переделай, но только после второго бокала». Её смех тогда казался мне слишком громким для моей хрущёвки. А теперь я понимаю — он разбивал тишину отчаяния на осколки, из которых я склеила новую себя.
Я возвращаюсь домой, обнимая Алекса мы идём на балкон, он открывает вино (себе — сухое, мне — полусладкое, как всегда), и строим планы, которые пахнут будущим. Рассуждаем о Португалии... «О, Лиссабон...», — говорит Алекс, рисуя в воздухе контур замка пальцем. — «Ты представляешь эти улицы? Синие плитки, трамваи…» Я киваю, уже видя наш смех на смотровой площадке и мой платок, улетающий с ветром, Алекс будет ругаться, но побежит его ловить. «Впереди ещё поездка к моих родителям, мама напечёт пирогов», — он корчит рожу, но глаза теплеют. "А отец будет показывать мои старые фото, а