— А второй?
— Второй — перестать быть жертвой обстоятельств. Да, ты в долгу. Да, я манипулирую. Но ты можешь манипулировать в ответ. Использовать ситуацию. Учиться. Стать сильнее. Не для того, чтобы быть со мной. А для того, чтобы в следующий раз, когда жизнь подставит подножку, ты не падала в лужу, а находила точку опоры.
— Учиться у вас? Искусству ломать людей?
— Искусству не давать сломать себя. Умению видеть мотивы. Чувствовать власть. Распоряжаться собой. Ты думаешь, я родился в этой квартире? Я родился в худших условиях, чем ты. И я выбрал не бежать от силы, а понять ее. Овладеть ею. Да, это делает тебя циничным. Зато живым. А не удобным.
Он допил коньяк, поставил бокал.
— Я не предлагаю тебе стать моей любовницей, Алиса. Я предлагаю тебе стать моей ученицей. Самой сложной и, возможно, последней в моей жизни. Плата за долг — твое внимание, твое время, твоя искренность в процессе. А результат… результат ты заберешь с собой. Куда захочешь.
Это была новая ловушка. Гораздо более хитрая. Он предлагал не тело, не секс, не унижение. Он предлагал знание. Власть. То, чего мне так не хватало. То, что делало его — им. А меня — никем.
— Почему? — прошептала я. — Почему именно я?
Он долго смотрел на меня, и в его глазах впервые не было расчетливого блеска. Была усталость. И что-то похожее на признание.
— Потому что в тебе есть та же трещина, что была во мне. Между тем, кем ты должна быть, и тем, кто ты есть. Большинство ее замазывают — браком, работой, ложью. И живут с гнилью внутри. Ты — нет. Ты ее чувствуешь. И я хочу посмотреть, сможешь ли ты, в отличие от меня, не сломаться об нее, а вырасти сквозь.
Он подошел совсем близко, но не для того, чтобы прикоснуться. Чтобы его слова достигли самого дна.
— И потому что ты — единственный человек за последние двадцать лет, который посмотрел на меня не как на кошелек или угрозу. Ты посмотрела на меня с ненавистью. С интересом. С вопросом. Как на человека. Пусть и самого плохого из возможных. Мне… это незнакомо.
В этой фразе прозвучала такая бесконечная, леденящая одинокость, что мое собственное одиночество перед ним поблекло. Он был властителем пустыни, в которой сам же и запретил цвести цветам.
Я подняла голову. Глаза были сухими.
— А если я соглашусь… что будет с Максом?
— С Максом ничего не случится. Пока ты не захочешь иного. Ты будешь приходить сюда. Учиться. Мы будем говорить. Спорить. Ты будешь задавать вопросы, которые никто не решается задать. А там… посмотрим.
Он протянул руку. Не для рукопожатия. Это был жест, стирающий дистанцию между тюремщиком и узником. Предложение перемирия между двумя враждующими сторонами моего я.
Я посмотрела на его руку. На дорогие часы, на сильные пальцы, способные и уничтожить, и создать. А потом я посмотрела в его глаза. В бездну, которая звала не потому, что была теплой, а потому, что была честной.
Я не взяла его руку.
— Хорошо, — сказала я просто. — Я согласна. На ваши условия.
Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Признак глубочайшего, немого удовлетворения.
— Тогда начнем с первого урока. Власть начинается с языка. Перестань называть меня «вы». Мое имя — Виктор. Используй его. Даже когда хочешь меня ударить. Особенно тогда.
Он отступил, возвращая мне пространство.
— А теперь иди. Вернись к нему. И посмотри на него новыми глазами. Не как невеста. А как ученица. Пойми, что им движет. И что движет тобой, когда ты с ним. Завтра вечером я жду отчет.
Я вышла из квартиры, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Коньяк грел кровь. В голове стоял ровный, четкий гул. Я больше не была жертвой. Я была сообщницей. В своем собственном падении. Или возвышении?
Я шла по улице, и мир вокруг казался уже не враждебным, а полным скрытых смыслов, кодов, ключей к власти. Я смотрела на прохожих, на продавцов, на бизнесменов, торопящихся по делам, и пыталась угадать, кто из них хозяин, а кто — удобный человек. Кто играет, а кем играют.
А потом я вспомнила Макса. Его растерянное лицо. И внутри, рядом с холодной решимостью, шевельнулось что-то теплое, рваное и безнадежно грустное. Я согласилась на сделку с дьяволом. И частью платы было это — способность холодно анализировать того, кого еще вчера любила.
Это и был первый настоящий урок. И он уже начал работать.
Глава 10. Первый урок
Принцип был прост. Я согласилась. Теперь нужно было исполнять. Мысли путались — страх, азарт, острая, режущая вина перед Максом. Я вернулась к нему вечером, извинилась, сославшись на стресс и усталость. Он обнял меня, простил так легко, что стало еще больнее. Его доверие было хрупким стеклом, по которому я уже пошла тяжелыми сапогами.
На следующий день я пришла к Виктору ровно в восемь. Он открыл дверь, молча оценил мой вид — тот же нарочито простой, — и пропустил внутрь.
— Начали. Сегодня — основы. Первый принцип силы — умение слушать не слова. А тишину между ними.
Он говорил, расхаживая по гостиной. Голос был ровным, лекторским. Я сидела на диване, стараясь не вжиматься в спинку.
— Второй. Каждое действие — сообщение. Каждое бездействие — тоже. Ты, придя сюда, сообщила, что приняла правила. Но села на край дивана — это сообщение о готовности к бегству. Контролируй не только речь. Контролируй каждый миллиметр своего тела.
Я невольно выпрямилась, откинулась на спинку. Он заметил. Кивнул — почти одобрительно.
— Третий, и главный. Сила требует жертв. Не тех, что приносят тебе. Тех, что приносишь ты. Сегодня ты принесешь первую. Маленькую. Символическую.
Меня сковало ледяное предчувствие. Он подошел к столику, взял со стола мой телефон. Я не заметила, когда он его забрал.
— Ты позвонишь Максу. Сейчас. При мне. И отмените ваши совместные выходные на дачу его друзей.
— Придумай причину. Убедительную. Но не идеальную. Идеальная ложь вызывает подозрение. Оставь в ней небольшую трещину — легкую обиду, каприз, недомогание. Это выглядит правдоподобнее.
Это было не обучение. Это было посвящение. Ритуальное убийство частички того доверия, что еще оставалось между мной и Максом. Я почувствовала тошноту.
— Я не могу.
— Это не вопрос. Это задание. Или ты выходишь из игры сейчас. Я позвоню ему сам и объясню, что наш учебный курс отменен. По причине твоего малодушия.
Мы смотрели друг на