Когда я вернулась с бокалами, он стоял у того же окна, но в руках у него был смартфон. Он что-то печатал, не обращая на меня внимания. Я застыла в нескольких шагах, не решаясь нарушить его сосредоточенность. Наконец он отложил телефон.
— Налей.
Я налила вино. Руки дрожали, и темно-рубиновая жидкость плескалась о стенки бокала. Я подала ему один. Он взял, пальцы на мгновение коснулись моих. Контакт был краток, как удар током.
— Ты все еще думаешь, что это шантаж. Простое злоупотребление властью.
Я молчала, глотая ком в горле.
— Садись. — Он кивнул на диван, низкий, угольно-серый, казавшийся плавающим в центре комнаты.
Я опустилась на самый край, поставив бокал на низкий стол. Он сел напротив, в кресло, и его взгляд стал тяжелым и изучающим.
— Давай сменим парадигму. Представь, что я — твой инвестор. Ты представляешь мне свой проект. Стабильный брак с моим сыном. Безопасное будущее. Что я, как инвестор, в тебе вижу? — Он отхлебнул вина, не отводя от меня глаз. — Я вижу старательность. Адаптивность. Умение подстраиваться. Ты говоришь правильные слова, носишь правильную одежду, выбираешь правильного молодого человека. Но у тебя нет уникального торгового предложения, Алиса. Ты — одна из тысяч. Почему я должен вложить в твой проект своего сына?
Это было так цинично, что поначалу отняло дар речи.
— Макс… Макс любит меня, — глупо прозвучало в ответ.
— Любовь — это эмоция. Она приходит и уходит. Брак — это договор. Слияние активов. Социальных, интеллектуальных, генетических. Что ты привносишь в этот союз, кроме скромного генофонда провинциальной интеллигенции и амбиций вырваться из своего круга?
От его слов стало физически больно, будто с меня сдирали кожу, обнажая все мои тайные, мелкие расчеты. Да, я хотела безопасности. Я устала от вечной экономии, от страха за будущее. Макс был моим якорем. Но сказать это вслух…
— Я ничего не привношу, — сорвалось у меня сгоряча. — Я просто его люблю. И он меня. Это должно быть достаточно.
— Достаточно для сказки. В реальном мире — нет. Но есть кое-что интересное. — Он поставил бокал и скрестил руки на груди. — Твоя реакция. Сейчас, когда тебя прижали к стенке, в тебе просыпается не покорность. Просыпается гнев. Обида. Это — энергия. Это уже что-то. Энергию можно направить. В том числе и на то, чтобы из тебя получился более… ценный актив.
— Я ненавижу, когда вы так говорите. Как будто мы все — вещи на полке.
— Мы все — вещи на полке. Просто у разной разная цена и разная упаковка. Ты хочешь, чтобы к тебе относились иначе? Докажи, что ты не просто очередная милая девушка для хорошего мальчика. Покажи, что в тебе есть сталь.
— Я не хочу сталь! Я хочу быть собой!
— А кто ты? — Он резко встал и подошел ко мне, заслонив собой свет от окна. — Кто ты, когда никто не видит? Когда ты не играешь роль невесты, студентки, хорошей дочери? Ты сама знаешь? Или твое истинное «я» — это просто сборная солянка из ожиданий других людей?
Я вскочила, лицом к лицу с ним. Злость, острая и пьянящая, наконец пересилила страх.
— Я знаю, что не позволю вам разговаривать со мной, как с пустым местом! Вы купили многое, но меня — нет!
— Вот. — На его лице промелькнуло нечто похожее на удовлетворение. — Вот она. Первая искра. Значит, не все еще задавили в себе политкорректностью и мечтами о загородном доме.
Он протянул руку и, прежде чем я отпрянула, провел большим пальцем по моей щеке, собирая предательскую слезу, которую я сама не заметила.
— Ты плачешь от гнева. Это хорошее начало.
Я отшатнулась, спина уперлась в стену. Он не преследовал. Просто наблюдал.
— Твое первое задание. На этой неделе ты отменишь одно свое обычное дело с Максом. Не важное. Обычное. Скажешь, что занята учебой. А вечер проведешь здесь. Одна. Ты возьмешь книгу с той полки — он кивнул на стеллаж у стены — и просто посидишь и почитаешь. В тишине. Без телефона. Без необходимости улыбаться, поддерживать разговор, быть удобной.
— Это… это все?
— Это все. Я даже не буду здесь. Мне нужно в Москву на пару дней. Но камеры будут работать. — Он заметил мое изменение в лице и усмехнулся. — Не для того, чтобы шпионить. Для безопасности. Чтобы ты не устроила тут погром в отместку.
Мне стало не по себе от мысли, что за мной будут наблюдать. Но само задание казалось абсурдным и простым.
— Зачем? Чтобы я потренировалась во лжи Максу?
Нет. Чтобы ты побыла наедине с собой. Без его одобрения. Без его планов на вас. Без его представлений о том, какой ты должна быть. Ты забыла, каково это. Если вообще когда-либо знала.
— Почему вам это так важно? Почему вам не все равно?
Он помолчал, глядя куда-то поверх моей головы.
— Потому что я вижу в тебе то, что когда-то задавил в себе. И мне стало интересно, что выйдет, если дать этому дышать. Это мой личный эксперимент. Оплата долга — в том, чтобы быть моим подопытным кроликом. Достаточно честно?
— Нет. Это по-прежнему извращенно.
— Возможно. Но таковы условия. Ты согласна? Или предпочитаешь, чтобы я позвонил Максу прямо сейчас и рассказал, как его невеста рыдает у меня в квартире?
У меня не было выбора. И в этом была горькая, унизительная правда.
— Я согласна.
— Отлично. — Он повернулся, взял со стола ключ-карту. — Это дубликат. Он будет работать только в эти два дня. После — деактивируется. Книгу выбирай любую. Уборщица придет послезавтра утром. До ее прихода ты должна уйти.
Он прошел мимо меня к лифту. Я стояла, сжимая в руке холодный пластик ключа.
— Виктор.
Он обернулся, уже нажимая кнопку.
— Вы действительно считаете, что Макс… что он ищет в мне маму?
— Я не считаю. Я знаю. Его мать ушла, когда ему было десять. К более успешному мужчине. Он до сих пор ищет ту самую, безусловную, не уходящую любовь. Ты готова дать ему это навсегда? Забыть о себе? Стать тихой гаванью для чужой травмы?
Лифт приехал с тихим звоном.
— Подумай об этом. В тишине. Когда будешь одна.
Двери закрылись, и он исчез. Я осталась одна в огромной, молчаливой квартире. Давление, которое он оказывал своим присутствием, исчезло, но его место заняла гнетущая пустота. Я медленно обошла комнату.