Но нет. Вмешался. Сыграл доброго соседа. И зачем только взял её за руку? Теперь знаю, какая она тёплая. Нежная.
Нет. Стоп. Нельзя об этом думать.
Перед глазами поплыли тёмные пятна. Нет. Только не сейчас. Не здесь. Знакомое давление сжало виски. Тупой, нарастающий гул наполнил череп.
В голову ударила волна боли. Эхо отозвалось в висках и под лопаткой. Вцепился в вожжи изо всех сил. Лошадь почувствовала мою судорогу и нервно дёрнула головой.
Ещё один спазм — сильнее прежнего. Скрипнул зубами, чтобы не застонать. Вот почему я её высадил. Не только чтобы досадить. Хотя и это — тоже.
Но главное… Когда боль накроет по-настоящему, я буду кататься по земле, теряя контроль над телом и магией. И ей незачем видеть меня таким. Слабым.
Боль усилилась, превратившись в слепящий, белый шум. Дорога поплыла перед глазами. Казалось, голова раскололась надвое. Я резко дёрнул вожжи, заставляя лошадь прибавить шаг. Нужно успеть. Доехать до дома. Укрыться.
«Сгинь» — пронеслось в воспалённом сознании, но я уже не понимал, к кому это обращение. К ней? К Элвину? К королю? К самой боли? Или… ко мне?
Мысли спутались, распались и исчезли. Я лишь успел свернуть на узкую тропу, остановить лошадь, захлопнуть за собой дверь дома… и мир погрузился в пульсирующую, невыносимую темноту.
Эмилия
Дорога домой показалась втрое длиннее, чем путь до Асмиры утром. Я то и дело чихала от пыли, поднятой повозкой соседа. Ноги ныли, губы подрагивали от злости.
В голове вертелись всё новые и новые способы мести — один изощреннее другого.
«Открутить ему голову и использовать как горшок для настойки трав…» — мелькнула мысль, пока я обходила особенно глубокую колею.
«Нет, слишком гуманно. А если завалить дверь его дома навозом? Уже лучше. Но где взять столько навоза?.. Ах да, почтальон-развратник. Он наверняка согласится помочь — выглядит человеком, знакомым с отходами жизнедеятельности».
Я фыркнула, представив кислую физиономию Кристиана перед заваленной дверью. Потом тяжело вздохнула.
Фантазии мести вспыхивали ярко, но сил на их воплощение не осталось. Я могла только плестись под палящим солнцем, ругая его про себя последними словами. Хамелеон. Подлец. Тварь ползучая.
Каждое новое прозвище придавало шагу резкости, будто подталкивая вперёд, но ненадолго — усталость всё же брала своё. Ноги становились тяжелее, спина гнулась под грузом дня. А голод… Голод скребся внутри с такой силой, что в какой-то момент я начала подозревать, будто желудок решил съесть сам себя.
Мой дом — покосившийся, серый, будто уставший от жизни — наконец показался из-за холма. И первое, что бросилось в глаза: повозка Кристиана стояла у его крыльца. А мои драгоценные покупки… всё ещё лежали в ней! Он даже не подумал выгрузить их, как обещал. Тюк с мукой и крупой, корзина с провизией, одеяло — всё на месте. Вот это да!
Меня захлестнула новая волна ярости. Глаза застлала красная пелена. Сейчас же… сейчас я вытащу из корзины кусок сыра и запущу им в его проклятые окна! Или прямо в надменную башку, если высунется — так будет даже лучше.
Я уже сделала несколько стремительных шагов к повозке, сжимая кулаки до белых костяшек, когда вдруг заметила движение у своего крыльца. Замерла и обернулась.
На ступеньках сидела женщина. Лет шестидесяти, не меньше. Простая, но аккуратная одежда: тёмная юбка, кофта, платок, наброшенный на плечи. Лицо — уставшее. Руку она подпёрла щекой, а взгляд её был устремлён в сторону реки. У ног — небольшой узелок. Она вздыхала негромко, словно несла на себе всю тяжесть прожитой жизни.
Кто она? Как оказалась у моего дома?
И главное — зачем?..
Женщина, словно почувствовав мой взгляд, резко повернула голову. Её глаза широко распахнулись. Лицо преобразилось: напряжённость исчезла, уступив место ликованию. Она вскочила так стремительно, что я непроизвольно вздрогнула.
— Эмилия! — голос хриплый, надломленный от волнения, прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине. — Дорогая моя племянница! Господи, неужели это ты⁈
И, прежде чем я успела хоть что-то ответить, она кинулась ко мне — прямо через заросли крапивы, не обращая ни малейшего внимания на жгучие листья. Руки раскинуты, лицо светится радостью.
Я отшатнулась, как от призрака. Племянница? Что за чушь? Впервые в жизни вижу эту женщину!
Мысли, ещё мгновение назад занятые исключительно соседом и его злокозненной повозкой, смешались в хаос. Я уставилась на незнакомку, лихорадочно пытаясь уловить хоть одну знакомую черту, зацепиться за искру воспоминания. Но — ничего. Пусто.
Кто она такая?
Что ей нужно?
И почему она так уверенно называет меня племянницей?
Глава 5
Прежде чем я успела хотя бы моргнуть, женщина бросилась ко мне и с неожиданной силой обхватила шею, прижав к себе так крепко, что я едва не потеряла равновесие. От неё пахло пылью дальних дорог и чем-то сладким — то ли сушёными яблоками, то ли мёдом.
Я застыла, ошеломлённая. Руки беспомощно повисли вдоль тела. Кто она?
Передо мной стояла пожилая женщина с серебристыми волосами, в поношенном, но аккуратном платье цвета выгоревшей травы. Её глаза поблёскивали, как мокрый гравий после дождя.
— Я тётя Элизабет! — радостно пропела она, наконец отпуская меня и делая шаг назад, чтобы как следует рассмотреть. — Сестра твоей матушки, родная кровинка!
Я уставилась на неё.
Сестра мамы? Но у мамы не было сестры. По крайней мере, никто — ни она, ни бабушка с дедушкой — никогда о такой не говорил. В семейных рассказах, что я слышала с детства, упоминались лишь мамины братья. И те давно разъехались кто куда.
— Тётя… Элизабет? — переспросила я, настороженно. — Вы уверены? Я… я никогда не слышала, чтобы у мамы была сестра.
Тётя Элизабет пренебрежительно махнула рукой, точно отмахивалась от надоедливой мухи. Улыбка не померкла ни на её губах, ни в сияющих глазах.
— Ах, да что там слышать, милочка! — с лёгкой усмешкой сказала она. — Семья моя давно от меня отказалась. Совсем. — Она театрально приложила ладонь к груди, словно вспоминая боль, с которой уже успела сродниться. — Выгнали из дома, представь себе. Как последнюю нищенку. И всё — только потому, что я осмелилась выйти замуж по любви! За нашего дворецкого, Карлоса… Ах, какой