Внутренности горят огнем, когда я вращаю мысль, что пульсирует в мозгах.
Ну а что я теряю? Ничего…
Многие сказали бы, что мне всего-то ничего, чтобы о таком думать, но я на свои года за последнее время и так пиздатые вещи пережил, так что моя идея на фоне остальных событий не покажется глупой или недальновидной.
Сажусь перед Златой так, чтобы видеть ее лицо. Беру в руки и мягко вожу по щекам, перехожу на губы и смотрю, как они синхронно приотрываются. Поцелуи оставим на потом. Сейчас другое.
Сам дрожу в предвкушении.
— Я попрошу у тебя кое-что?
— Что? — мимично “оживает”, рассматривает меня и смущенно улыбается.
— Выходи за меня замуж, Злат. У меня правда кольца нет, работы тоже не особо, но это вообще фигня. Купим чуть позже, заработаем… Зато молодые муж и жена, круто же.
Пока говорю это, понимаю, что уши меня закладывает от давления, растущего с каждым последующим словом. Судорожно рассматриваю еще более побледневшую малышку, задерживаю дыхание и слежу за ее реакциями.
Смотрит на меня потрясенно, потом прикусывает губу и роняет взгляд в пол.
Меня это молчание лупит по затылку
Перед глазами пеленой стелется очередная волна паники. Она молчит и чем больше молчит, тем сильнее меня крутит в мясорубке собственных чувств и страхов.
— Нет.
— В смысле нет? — пытаюсь быть спокойным, но руки сами собой сжимают ее личико и ближе к себе тянут. Прижимаюсь к ее ледяному лбу и выдыхаю спертый в легких воздух.
— Не нужно делать это сейчас, у тебя сейчас эмоции шкалят, гормоны бурлят. И эта операция, Влад. Это все не так должно быть, не из жалости.
— Какая жалость, млять? Ты сейчас серьезно?!
Меня феноменально бесит этот разговор. В шаге от гребанного взрыва, который размажет и меня, и ее. Морально. Это точно. Пульсация в висках усиливается, и я стараюсь переключиться.
Она серьезно думает, что я из жалости это делаю? Да как вообще такое возможно, епт, как?
— Я люблю тебя, понимаешь, нет?
— Я тоже тебя люблю, но я говорю нет, потому что очень может быть, что из операционной я не выйду, понимаешь? Зачем мне давать тебе надежду, если я и себе надежду дать не могу?
Это слышать страшно, и у меня реальный шок сковывает тело, будто бы я попал в бетонный бассейн и тону в нем.
В смысле не выйдет. Как не выйдет. Выйдет. С новым сердцем, абсолютно здоровая, все будет зашибезно, потом мы поедем домой и будем жить вместе. ВСЕ. Все будет хорошо, ведь иначе просто никак. Иначе невозможно!
— Сделаю вид, что не расслышал сказанное. Повторю. Выходи за меня замуж, Злата.
— Влад… — тянет и начинает рыдать прямо передо мной, пока я расшибаюсь в лепешку от осознания пиздеца.
— Блять, ты выйдешь из операционной! Ты будешь с новым сердцем и хватит мне молоть херню здесь, хватит, потому что я сделаю все, чтобы ты была здоровая! Просто все, понимаешь или нет? Ты сейчас мне это говоришь и просто ножом в грудь. Не выйдет она! Да хер там валялся, я сказал, что все будет хорошо, и ты соберись, Злата. ОЧЕНЬ МНОГО ЛЮДЕЙ СДЕЛАЛИ СЛИШКОМ МНОГО, ЧТОБЫ ТЫ СЕЙЧАС СДАЛАСЬ? — я взрываюсь.
Официально ору резанной свиньей в стенах клиники на свою девушку, которую люблю больше жизни, и которая в один момент стала для меня всем.
И вою раненым зверем лишь оттого, что она не верит в себя так, как верю я в нее.
Злата больше не плачет, она тихо жует губы, а я рывком встаю и от нее отхожу, чтобы лишнего не сделать. Чтобы… блять, вред ей не причинить.
Я боюсь сделать ей больно, хотя сейчас уже сделал, но она, кажется, вообще вонзила мне тесак в сердце, так что мы почти квиты.
Дышу рвано и ловлю свой охуетительный аромат, вонючий одеколон моей жизни.
— Влад, я хочу сказать тебе спасибо, и я не сдаюсь, как ты сказал, я просто понимаю, что варианты есть… разные, — последний гвоздь в крышку гроба. Ну пиздец же!
— Никаких нахуй вариантов. Ты будешь здорова с новым сердцем. Точка, — рублю в ответ, чувствуя напряжение во всем теле. Руки сжимаются в кулаки и требуют освобождения гнева.
Торможу. Разносить клинику в Германии — билет в один конец.
— Подойди, пожалуйста, я не могу встать, тут приборы…
И я подхожу, понурив голову при этом. Смотрю, как одеяло оголило бедра, как виднеются изящные щиколотки, на аккуратные пальцы вообще нон-стоп пялюсь. Словно это самое главное в моей жизни.
Оно и есть.
Злата берет меня за руку и жмет к своей груди. Ощущаю все выпуклости, но самое главное — стук сердца.
— Прости меня, пожалуйста. Я просто… не хочу сейчас такие серьезные вещи обсуждать. И я очень тебя люблю и очень тебе благодарна… — продолжает она, отчего мой гнев сменяется на милость.
Молча киваю, целую в лоб и обнимаю настолько крепко, насколько ситуация позволяет.
Злату забирают на предоперационную подготовку через час. Я держу ее за руку вплоть до момента, когда врачи говорят, что надо отпускать.
— Я там буду с тобой, поняла? Ментально. Все хорошо будет. Не смей меня бросать, — шепчу ей на ухо и целую в губы, несколько раз, словно напитываюсь этим.
Врачи нам не мешают, но поглядывают с нетерпением.
— Хорошо. Влад, не волнуйся.
Легко сказать, да? Не волнуйся. Когда дверь закрывается, а последнее, что остается в памяти о ней — это пугающе взволнованный взгляд и попытки скрыть страх. Она очень боится. Но самое ужасно, что я боюсь даже сильнее.
Шесть часов. Шесть часов мне придется ждать — так говорят врачи и медперсонал, а еще мне мягко намекают на то, что не мешало бы переодеться.
— Влад, сейчас ты можешь только ждать, когда все начнется, я тебе скажу. Приведи себя в порядок. В палате же есть уборная. Вещи я тебе привезу на смену. Ты вроде примерно такой же комплекции, как мой сын, — Евангелина похлопывает меня по плечу и смотрит на часы.
— Да, от меня явно разит… спасибо. И за Злату спасибо. Я не сказал… с меня причитается.
— Так, успокоился! Это мелочи, так что не будем даже обсуждать. Бегом купаться. А я за вещами сгоняю.
Принимать душ спустя энное количество дней, проведенных в СИЗО, охренительно приятное чувство. Мне сейчас даже не стыдно от того, что я вонял и общался так с