— Держи, — Вилю была вручена виуэла, а баронесса принялась разливать вино. — Ты обещал мне балладу. Сочинил? — Все же ей была свойственна аристократическая бесцеремонность с нижестоящими.
— Сочинил, — бард глотнул вина. Мдаа, о таком стоит слагать легенды. — Спеть?
— Еще спрашиваешь, — она плюхнулась во второе кресло. — Не печку ж топить виуэлу приволокла.
Чуть улыбнулся — и как её манерам в детстве учили? — подстроил виуэлу.
Я пел о богах, и пел о героях, о звоне клинков, и кровавых битвах;
Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы.
Но вот уже год, как он улетел — его унесла колдовская метель,
Милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель.
И сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки;
В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки;
Ах, видеть бы мне глазами сокола, и в воздух бы мне на крыльях сокола,
В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около:
Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья,
Каждую ночь полет мне снится — холодные фьорды, миля за милей;
Шелком — твои рукава, королевна, белым вереском — вышиты горы,
Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе;
Если б вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,
Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя;
Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой;
В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны и пьянее лета:
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье,
Полетим с тобой в ненастье — тонок лед твоих запястий;
Шелком — твои рукава, королевна, златом-серебром — вышиты перья;
Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю:
Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья,
Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье;
Шелком — твои рукава, королевна, ясным месяцем — вышито небо,
Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль;
Как больно знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Время не остановилось, чтоб в окно взглянуть резное;
О тебе, моя радость, я мечтал ночами, но ты печали плащом одета,
Я, конечно, еще спою на прощанье, но покину твой дом — с лучом рассвета.
Где-то бродят твои сны, королевна;
Далеко ли до весны в травах древних...
Только повторять осталось — пара слов, какая малость -
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье...
Мне ль не знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Сердце ранит твоя милость, как стрела над тетивою;
Ты платишь — за песню луною, как иные платят монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
Ты платишь — за песню луною, как иные — монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
— Это не то, что ты обещал, — она не поднимала глаз от стакана.
— Извини, — пожал плечами, потянулся за бутылкой. — Вина?
— Да.
****
— Покажииии, ну покажиии, — Виль крепко удерживал полы куртки одной рукой, а второй пытался прекратить поползновения женских рук, кои с удивительным упорством пытались эту куртку с него снять или хотя бы под нее забраться.
— Нет!
Но руки не сдавались, проворно пробежав пальчиками по спине мужчины:
— Это здесь? Или здесь?
— Ай! — восклицание не достойное воина, но сдержать его не получилось. — Ты что делаешь?!
Виль вскочил со стула и прижался спиной к стене, плотно запахнув куртку и обхватив себя руками. Ну чисто девушка, которую домогается пьяный матрос, — пронеслось в голове. Хуже всего, что Гри совершенно не понимает, как действуют на него её прикосновения. Да и вообще вся она — немного пьяная, раскрасневшаяся, с растрепавшимися волосами.
— Тебе что, жалко? Обещал же научить, — она обиженно надула губки.
— Но не тогда, когда ты пьяная. И не на себе. Болевые точки — это не игрушки. Нажмешь не туда, а я калекой на всю жизнь останусь. Будешь потом за мной ухаживать?
Гри как-то очень серьезно на него посмотрела. Так, что у Виля закрались сомнения — так ли уж она пьяна, как хочет показать.
— Нет, не буду. Если с тобой что-то такое случится по моей вине, я спрыгну с башни, — мужчина аж подавился. Но не успел среагировать на эту в высшей степени странную реплику, как баронесса расплылась в совершенно пьяной улыбке и с маниакальным блеском в глазах заявила: — А пойдем-ка на башню!
—...
— Ну, мне тебя тащить? — оглянулась уже у дверей на Виля, которому прыгать как-то пока не хотелось.
— А зачем? — спросил осторожно.
— А за тем, — и скрылась в коридоре. Пришлось следовать за ней — не оставлять же без присмотра.
Вход в угловую башню располагался недалеко, за поворотом. Винтовая узкая лестница совсем скоро привела наверх.
— Марк, мы здесь немного побудем. Можешь спуститься пока, если надо, — мужчина на посту прекрасно понял, что это приказ. Ловко нырнул в люк и был таков.
— Смотри, — Гри запрокинула голову и развела руки в стороны, будто стремясь обхватить весь небосвод.
— На что смотреть? — Виль деловито оглянулся. Башенка была невысокой, скорее дань прошлому, чем действительно оборонительное сооружение. Но всё же была выше всех зданий в городе. И вид залитых светом лун домов и небольшого видимого участка залива завораживал. Но не на красоты природы же она позвала его любоваться?
Оказалось, всё же на красоты.
— Как на что? На Мирь, на Эль, на небо, на город. Ведь это же красиво? — в желтом свете Мирь было хорошо видно, как девушка, склонив голову к плечу, с самым серьезным выражением ждет ответа. Будто только его мнение здесь было решающим. Красиво — значит, красиво. Ужасно — значит, ужасно.
— Прекрасно, — тихо, почти неслышно и не отрывая от нее взгляд.
Грустная улыбка искривила её губы:
— Да, прекрасно...А мне хоть волком вой. Пойдем, — и она быстро и легко скрылась в люке.
И что это было? Виль уже совсем ничего не понимал.
— Виль, иди, помоги мне, — пришлось ему зайти к ней в спальню. Комната была большой, чего еще ожидать от баронских покоев. Но полупустой. Большая кровать, небольшой книжный шкаф, бюро с письменными принадлежностями, почти пустой туалетный столик с зеркалом и небольшой диванчик. Рядом с последним и стояла Гри,