Ага буду, еще как, от омерзения и отвращения.
- Это все случайно получилось, - глупо улыбаюсь.
Синичкин смотрит на меня. Долго, пристально.
Затем морщится от боли…
- Ааа… как ты на меня действуешь… заводишь с полуоборота.
- А тебе нельзя. Потому я пойду, - пячусь к двери.
- Стоять! – рявкает.
- Ты должна искупить свою выну. Виолетта, - вздыхает. – Я все делаю для нас, хочу, чтобы мы скорее стали счастливой, настоящей семьей, а ты все портишь? Или ты совсем не хочешь увидеть сына?
- Хочу. И ты это знаешь. А ты меня мучаешь неведением. Скажи, где он, и мы попробуем.
- Ты меня идиотом считаешь? – уголки губ вверх ползут. – Пока я не буду на сто процентов уверен, что ты мне принадлежишь, о сыне ты ничего не узнаешь.
Как же мне в этот момент хочется оторвать все, что там у него еще осталось. И исцарапать рожу. Бить, бить и бить, пока не вытрясу из него правду.
Но я держусь. Не знаю, из каких сил.
- Как я могу думать о чем-то, о нашей семье, если понятия не имею, где мой сын? Я постоянно переживаю. Тревоги меня съедают. О какой близости в таком состоянии может идти речь?
- А ты думай иначе, твое послушание приближает встречу с сыном, - подзывает меня рукой. – Подойди и поцелуй меня.
На негнущихся ногах иду к нему. Оставляю быстрый поцелуй на губах. Содрогаюсь.
Но этот гад ловит меня, обхватывает руками так, что заваливаюсь ему на грудь и впивается мне в губы, облизывает их. А меня выкручивает, задыхаюсь, вырываюсь.
Только когда надавливаю на обожженное место, он отпускает меня.
Опрометью бегу в туалет, желудок пустой, но меня очень долго выворачивает наизнанку.
Возвращаюсь в палату, как на пытку.
- Ничего, привыкнешь. И осторожней со мной. Я по твоей милости ранен, можешь осторожно погладить. Пожалеть меня, - только от этих слов, приступы тошноты снова накрывают.
- Боюсь тебе навредить, я такая неуклюжая.
- А ты думай, что каждая ласка, делает тебя ближе к сыну, а твое упрямство отдаляет. И ты не забывай, что один звонок, и жизнь малого превратиться в кошмар. Я могу это устроить. Что будет голодать неделями, вымаливать кусок хлеба. Ты этого хочешь?
Он говорит, а я чувствую, как мое сердце кромсают в клочья. Я не могу это слышать, не то, что представлять.
Присаживаюсь, через одеяло делаю как он просит.
Несколько секунд. И рука печет, огнем горит, хочется ее отмыть от этой грязи.
Приходится сидеть с Синичкиным долго. Говорить с ним. Кормить его с ложечки.
Сколько я еще выдержу?
Когда он засыпает, выдыхаю, радуюсь недолгой передышке.
Звоню Родиону, узнать, все ли у него хорошо. Сын, как всегда, меня успокаивает, просит быть осторожной, и за него не переживать, он со всем справится.
Так мне его сейчас не хватает. Обнять бы, посмотреть в его умные не по годам глаза. Ощутить поддержку. А вместо этого я должна созерцать мерзкий клюв птицы.
Потом мне звонит Кира. Спрашивает, как я. Отвечаю односложно. Говорю, что все хорошо. Еще не хватало мне подругу подставлять и впутывать в это все.
К счастью, всю ночь Синичкин спит. Ему что-то вкололи. Я в кресле, пытаюсь хоть немного отключиться. Полузабытье, тяжелое жуткое, даже там меня преследуют кошмары про птицу.
На следующий день его выписывают. С целым ворохом рекомендаций по уходу. Я предлагаю сиделку, но он наотрез отказывается, говорит, что жена справится.
Стискиваю зубы до скрипа.
Едем домой. Родион в школе.
Обустраиваю Синичкина. Потом он требует, чтобы я начала выполнять предписания врачей. Делаю все неуклюже. Царапаю его ногтями, они у меня, к счастью, длинные и острые.
- Ай! Больно же! Осторожней!
- Я стараюсь… но я и медицина… вещи несовместимые…
- Ладно, - фыркает. – Нанимай сиделку. Так скорее на ноги встану. Но это не отменяет, что ты должна быть со мной рядом!
Я киваю. И тут же начинаю вызванивать сиделку. Все же посторонний человек дома только к лучшему.
Когда она приходит. Мой телефон звонит. Синичкин подозрительно косится. Показываю ему экран.
- Директор школы, - озвучиваю. - Слушаю, - принимаю вызов.
Не понимаю, что случилось, но директриса срочно требует меня к себе. Я стою рядом с птицей, и он все слышит.
Меня никогда не вызывали в школу. Родион не создавал проблем. Учился отлично. Но она по телефону ничего не хочет объяснять, говорит только, что дело серьезное.
- Ты все слышал, - говорю, когда заканчиваю разговор.
Птица недовольно ведет носом.
- Лады, езжай. Это наш ребенок, надо разобраться. Только быстро. Не заставляй меня нервничать.
- Конечно, - выдавливаю из себя улыбку.
Пулей вылетаю из дома.
Я куда угодно готова ехать. Лишь бы дальше от него.
В машине набираю Родиона. Он сбивает и пишет, что на уроке.
Что же случилось?
В школе пулей бегу к кабинету директрисы. В приемной нет секретаря. Дверь приоткрыта. Стучу и осторожно заглядываю внутрь.
А там… посреди кабинета стоит… Степан.
- Виолетта, нам надо поговорить, - заявляет опостылевшим голосом робота.
Глава 54
Степан
Впервые с тех пор, как я стал работать на Матецкого, я прогуливаю работу. И мне плевать. Все равно, что там происходит, контракты, клиенты, договора… Я скинул все на Ксению, на помощников.
Не до этого. У меня откат.
Другая квартира, нет жалких ободранных стен, а ощущения те же. Я снова корчусь от боли и перевариваю правду.
Я так сросся с мыслью, что Ви гулящая стерва. Изменщица, которая просто забавлялась со мной.
А я ведь был у нее первым? Она так ластилась ко мне, откровенно рассказывала о своих переживаниях, планах на жизнь, она же не играла…
Почему я не проанализировал это тогда? Почему не задал себе вопрос, раз она такая гулящая, почему мне девственницей досталась?
Нет, я вцепился за ее обидные слова. Я ощущал между нами пропасть, подсознательно всегда знал, что я ее недостоин. И когда мне подкинули подтверждение, сожрал его.
Сейчас же вырываю из себя с корнем все свои установки, все мысли и оскорбления. Анализирую и переосмысливаю ее поступки.
Она выносила нашего ребенка. Потеряла при родах!
Я ведь знал это! Кира мне сказала еще несколько лет назад!
Так почему я не задумался как ей было больно? Почему не стал копать? А снова нашел оправдание своим обидам и злым убеждениям?
Так было проще справиться с болью. Так было легче игнорировать простую истину – Виолетта жила и всегда будет жить в моем сердце. Никто и никогда ее не вытравит. Она там проросла корнями. И я чтобы этого не замечать, просто закрыл свое сердце. Заморозил его, закрыл на тысячи замков и нарастил броню, в первую очередь от самого себя.
Столько лет прошло… как все исправить…
Нереально… я сжег все мосты, старательно так, чтобы даже пепла не осталось.
Звонил Адам, сообщил мне, что Виолетта и его послала.
- Ей надо время все осознать, - сказал тогда.
Я ничего не ответил. А мысленно понимал, она не смирится, не простит.
А потом мне позвонил Родион. Попросил приехать к школе.
И вот звонок пацана вытащил из бездны. От его голоса я воспрял духом. Пошел в ванную, привел себя в порядок и поехал к нему.
Родион вышел за ворота.
- Пройдем немного дальше, - сказал, поправляя сумку. – Степан, меня беспокоит мать. Подозреваю, не просто так Сергей поселился в нашем доме. Она его боится.
Слушаю парня и удивляюсь, насколько он рассудителен, спокоен, как четко выражает свои мысли, делится наблюдениями.
- Ты уверен?
- Да, я уже несколько раз заставал нелицеприятные картины. Пришлось вмешаться, два дня уже сплю в их спальне.
В этот момент горячая волна окатывает. Незнакомое, абсолютно неизведанное, обжигающее чувство.
Гордость за своего ребенка?
Но не спрашивать же мне парня, пристает ли Синичкин. Хотя я и так знаю, что пристает. Потому Родион и пошел на такой шаг. Сообразил ведь!