И Дима оказался прав. Давид познакомился с Надей на БАМе, когда они уже окончили институт и поехали работать туда на пару лет. Давид влюбился с первого взгляда, Надя сразу ответила взаимностью, они моментально стали одним целым и через месяц поженились.
Надя была красивой, скромной, воспитанной. Диме она сразу понравилась, и он благословил друга. Вскоре Надя забеременела. Давид летал, как на крыльях. Дима никогда не видел друга таким счастливым.
Но счастье длилось недолго.
Через три месяца Надя разбилась на стройке: упала с лесов, вроде бы и не с большой высоты, но у нее сразу началось кровотечение, и она скончалась уже в больнице от потери крови.
Давид пытался прийти в себя около года. Но его всего скручивало от боли, когда они проходили мимо того места, где она погибла. Он пытался забыться, закопаться, спрятаться куда-то глубоко в себя, но эту незаживающую рану залечить было невозможно.
Дима решил увезти друга оттуда подальше, и они вернулись в Москву.
Большой город вдохнул в Давида жизнь, но боль утраты еще долго его накрывала и терзала душу.
— Правда думаешь, что Алена как Лада перебежит ко мне? — спросил Давид.
Дима открыл папку с документами, просмотрел бумаги и стал делать заметки на полях.
Друг подошел к его столу, он ожидал ответа.
— Не хочу я к ней идти.
— Да не к ней, Димон, к своим детям. Неужели ты не хочешь их увидеть, обнять? Это же такой кайф – два славных мальчика.
— Не хочу. Ничего не хочу. Ни ее видеть не хочу, ни ее детей. Все. Закрыли тему.
Давид был невероятно расстроен.
Завтра уже 31 декабря и он полетит к отцу встречать Новый год. Но в этом году он не хотел оставлять такой груз на сердце — он решился сходить к Алене и поговорить с ней.
Дима увидел у него на столе довольно объемный пакет и коробку с тортом и сразу все понял. Но сделал вид, что ему это неинтересно.
Около семи вечера Давид поднялся и сказал, что уходит. Дима тоже стал собираться:
— Поеду к Эле, — бросил он, накинул пиджак и первым вышел из кабинета.
Давид только тяжело вздохнул и посмотрел на пакет: он купил два красных грузовика близнецам, долго думал, что подарить тринадцатилетнему мальчику, и взял для него плейер. Почему-то был уверен, что у него нет такой дорогой техники.
Алене решил ничего не дарить, просто купил торт.
Волнуясь, как подросток, он весь дрожал в автомобиле, пока водитель вез его к ней. Подъехав, он выскочил из машины, словно боялся, что передумает, забежал в подъезд и позвонил в первую квартиру.
Сказать, что Алена обалдела, — это ничего не сказать: ее глаза расширились, по спине пробежал холодок испуга, она, кажется, даже дышать перестала и резко закрыла дверь перед носом Давида.
Тот же стоял как вкопанный и не знал, что ему делать.
Прошло чуть больше минуты и дверь снова открылась. Давид стоял на том же месте и просто таращился на Алену.
Она посмотрела на коробку и пакет в его руках, как-то обреченно вздохнула и сказала:
— Проходи.
В коридоре было темно: она включила свет, Давид разулся и снял длинное черное пальто.
Алена повела его в гостиную. Комната была просторной, но практически пустой: только стол со стульями, диван и небольшой сервант с посудой. Даже ковра и телевизора не было.
За большим деревянным столом сидело трое мальчиков: двое помладше рисовали, еще один, подросток, в инвалидной коляске, что-то записывал в тетрадь. Посреди стояла маленькая лысая ель с самодельными фонариками из цветной бумаги.
— Мальчики, это Давид, мой старый знакомый.
До того времени, пока Алена не заговорила, мальчики даже не повернули голову в его сторону. Давид сразу сделал вывод: дети никак не реагируют на посетителей, так как привыкли, что к Алене приходят клиенты.
Сейчас же, когда они увидели мужчину, да еще с коробкой торта в руках, их лица вытянулись от удивления и они смотрели на него, широко раскрыв глаза.
— Мальчики, нужно поздороваться, — мягко, но чуть с упреком произнесла Алена.
— Добрый вечер, — парень в коляске кивнул в знак приветствия, — меня Сашей зовут.
Давид подошел к нему, протянул руку, которую тот сразу пожал, а подросток опять как-то испуганно бросил взгляд на Алену. Саша был похож на солнышко: светлые, вьющиеся волосы, курносый нос весь в веснушках, серые, живые глаза с длинными ресницами, слегла торчащие уши. Он выглядел немного беззащитным, может, потому что был очень худеньким, даже лучше сказать, хрупким.
— А я Давид.
Он поставил на стол коробку, улыбнулся и с такой теплотой посмотрел на близнецов, что Алена как-то обреченно опустила глаза и потрепала одного из мальчиков по голове:
— Это Игорь. Он серьезный парень, любит ремонтировать будильники, вентиляторы и все остальное, что подлежит сначала поломке, а потом ремонту.
Давид рассмеялся.
— А это Илья. Творческий ребенок: рисует, поет, танцует.
Мальчишки все еще продолжали рассматривать гостя, а тот вдруг вспомнил про подарки, вытащил из пакета два самосвала и протянул им.
Они не спешили брать, только заискивающе посмотрели на мать. Она им слегка кивнула в одобрение, они протянули свои маленькие ладошки и уже через мгновение с неподдельным восторгом рассматривали машинки.
Давид протянул Саше коробку с новым плеером. Алене явно пришелся не по душе такой презент:
— Давид, это очень дорогой подарок! — она действительно была расстроена.
— Для меня это пустяки, Ален, правда.
Она все равно сомневалась, но увидев, как загорелись глаза у Сашки, чуть оттаяла, хотя продолжала хмуриться.
— Присаживайся, я сейчас чай заварю.
— Я помогу! — откликнулся Сашка, отложил в сторону новый плейер, резко крутанул колеса своей инвалидной коляски и покатился к серванту с посудой, откуда достал пять чашек. С ними возвратился к столу, опять быстро крутанул кресло к шкафу, вытащил блюдца и приборы, вернулся, всю посуду расставил на стол, открыл коробку и принялся нарезать торт.
— Резво ты… — с восторгом произнес Давид.
Мальчик, улыбаясь, пожал худенькими плечами.
Потом они все вместе пили чай с тортом. Алена почти все время молчала, близнецы попросили добавки и несколько раз сказали, что «очень вкусно».
Сашка расспрашивал Давида про плейер, про все функции, которые он выполняет, мальчики чуть привыкли к гостю и тоже пытались обратить на себя внимание: Илья подарил свой рисунок, а Игорь маленькую шестерёнку от будильника.
Давиду было очень хорошо и очень плохо. Настолько хорошо, что он хотел остаться здесь навсегда. И настолько плохо, что ему хотелось убежать и больше никогда сюда не возвращаться.
Он смог просидеть у них всего час и, попрощавшись с Аленой и ее сыновьями, сел в машину и приказал вести его на работу.
Он зашел в темный офис, не включая свет сел в свое кресло и разрыдался. Он плакал громко, отчаянно всхлипывая, как малыш от горькой обиды, вытирая рукавом пиджака сопли и слюни. Он давился слезами, как охваченный ребяческой яростью подросток, закрывая лицо руками. Он выл, вырывая из себя взрослые, мужские слезы жалости и отчаяния.
Пока не услышал голос Димы:
— Все так плохо?
Давид прекратил рыдать. Он старался восстановить дыхание, прийти в себя, и сглатывал оставшиеся слезы молча, пока полностью не успокоился.
— Прости меня, Дав, — голос друга дрожал, — это я должен был пойти и вот так после этого… а ты опять все взял на себя…
Давид молчал.
— Я конченный кретин. Бракованный. Родители были правы.
Давид ничего не ответил, включил настольную лампу и подошел к другу. Положив на его стол рисунок и шестеренку от будильника, он вышел из комнаты.
На рисунке была изображена женщина, двое маленьких детей и еще один мальчик, как будто он сидит в коробке.
Дима посмотрел на рисунок: у него защипало в горле, заныло, кольнуло где-то в солнечном сплетении и из глаз полились слезы. Он гладил пальцем двух маленьких нарисованных мальчиков и понимал, что его жизнь сейчас наконец-то обретает смысл.