На следующий день у Синичкина едва пар из ушей не валит. Движения резкие, раздражительные.
- Что-то я не помню, чтобы Родион ранее такое вытворял? – говорит, когда сын уходит в ванную умываться.
- Он изменился за эти годы, - отвечаю беспечно.
- А ничего, что я не могу время с женой провести? – фыркает.
- Ребенку страшно. Я не могу его оставить.
- Отвези его к Степану, своим подружкам, брату. Кому угодно! Виолетта, хватит! Мое терпение на исходе!
- И что ты сделаешь? – подхожу к закипевшему чайнику и делаю себе чай.
- Оставлю его с нянькой. Тебя в охапку и сниму нам отель! Родион не маленький и беспомощный ребенок! – бьет ладонью по столу.
Капец… он же реально может это сделать…
- Сереж, ну чего ты завелся, - мягко улыбаюсь птице.
Он аж вздрагивает. Я никогда его так не называла. Смотрит на меня внимательно.
А я иду к нему с чашкой в руке, покачиваю бедрами и строю глазки.
- Ты не представляешь, сколько я ждал, - говорит уже мягче.
- Но ты же сам сказал, что примешь моих детей, - поднимаю руку и провожу ладонью по его волосам.
Внутренне содрогаюсь от омерзения. А снаружи я сама нежность.
- Говорил. И я обещаю стать отличным отцом. Но ведь должно же быть время у нас с тобой… личное…
- Конечно, - киваю, наклоняюсь к нему, его взгляд жадно скользит в вырез моего халата, - Мы все-все наверстаем, - тянусь чтобы его поцеловать, неуклюже дергаю рукой и дымящийся чай выливается на его ширинку.
- Ааа… - Синичкин вскакивает, отталкивает меня. Глаза из орбит лезут, орет дико. – Что ты сделала!
- Ты это… прости… я случайно, - прикладываю руку к губам, пряча злорадную улыбку.
Синичкин меня уже не слушает. Звонит в скорую. Открывает кран и льет в обожженное место холодную воду.
- Как же больно… Ты специально да! – рычит сквозь зубы
Замечаю на пороге сына. Он с невозмутимым видом наблюдает за всем.
- Мама, случайно. Я все видел. Она не хотела, - склоняет голову на бок.
- Скораяяяя, мне нужна помощь… это же… это…
- Да, вы можете перестать быть полноценным мужчиной. Зависит от повреждений, - серьезно заявляет Родион. - Но мы будем надеяться, что вас спасут.
Синичкин падает на пол, скручивается в позу эмбриона о отчаянно голосит.
Глава 53
В больницу приходится ехать за Синичкиным. Он настоял, а я по понятным причинам не могла отказать.
У нас дома старалась не смотреть, на него со спущенным штанами. Омерзительно. Но то, что увидела, до сих пор стоит перед глазами, заставляя содрогаться.
Так хотелось, чтобы у него там все сварилось и отвалилось. Да, я становлюсь жестокой.
А со мной как? Забрать у матери ребенка? Заставить поверить, что он мертв?
И это я еще не уверена, что он реально знает, где мой сын. И жив ли он вообще.
Родион остался дома ждать няню, она его в школу отведет.
В больнице выяснилось, что у птицы ожог первой степени.
Я расстроилась.
Синичкина оставили на сутки в больнице.
- Вот еда, - кладу на тумбу заказанные продукты. – А я поеду.
- Никуда ты не поедешь, дорогая, - скалится. – Будешь сидеть рядом с мужем.
- У меня работа. Дел много. Я позвоню тебе, - стараюсь говорить миролюбиво.
- Думаешь, я не понимаю, что ты это специально?
- Я? – всплескиваю руками. – Да как я могла?!
- Ты боишься нашей близости. Кстати, зря. Я покажу, что значит быть с настоящим мужиком! Выть подо мной будешь.
Ага буду, еще как, от омерзения и отвращения.
- Это все случайно получилось, - глупо улыбаюсь.
Синичкин смотрит на меня. Долго, пристально.
Затем морщится от боли…
- Ааа… как ты на меня действуешь… заводишь с полуоборота.
- А тебе нельзя. Потому я пойду, - пячусь к двери.
- Стоять! – рявкает.
- Ты должна искупить свою выну. Виолетта, - вздыхает. – Я все делаю для нас, хочу, чтобы мы скорее стали счастливой, настоящей семьей, а ты все портишь? Или ты совсем не хочешь увидеть сына?
- Хочу. И ты это знаешь. А ты меня мучаешь неведением. Скажи, где он, и мы попробуем.
- Ты меня идиотом считаешь? – уголки губ вверх ползут. – Пока я не буду на сто процентов уверен, что ты мне принадлежишь, о сыне ты ничего не узнаешь.
Как же мне в этот момент хочется оторвать все, что там у него еще осталось. И исцарапать рожу. Бить, бить и бить, пока не вытрясу из него правду.
Но я держусь. Не знаю, из каких сил.
- Как я могу думать о чем-то, о нашей семье, если понятия не имею, где мой сын? Я постоянно переживаю. Тревоги меня съедают. О какой близости в таком состоянии может идти речь?
- А ты думай иначе, твое послушание приближает встречу с сыном, - подзывает меня рукой. – Подойди и поцелуй меня.
На негнущихся ногах иду к нему. Оставляю быстрый поцелуй на губах. Содрогаюсь.
Но этот гад ловит меня, обхватывает руками так, что заваливаюсь ему на грудь и впивается мне в губы, облизывает их. А меня выкручивает, задыхаюсь, вырываюсь.
Только когда надавливаю на обожженное место, он отпускает меня.
Опрометью бегу в туалет, желудок пустой, но меня очень долго выворачивает наизнанку.
Возвращаюсь в палату, как на пытку.
- Ничего, привыкнешь. И осторожней со мной. Я по твоей милости ранен, можешь осторожно погладить. Пожалеть меня, - только от этих слов, приступы тошноты снова накрывают.
- Боюсь тебе навредить, я такая неуклюжая.
- А ты думай, что каждая ласка, делает тебя ближе к сыну, а твое упрямство отдаляет. И ты не забывай, что один звонок, и жизнь малого превратиться в кошмар. Я могу это устроить. Что будет голодать неделями, вымаливать кусок хлеба. Ты этого хочешь?
Он говорит, а я чувствую, как мое сердце кромсают в клочья. Я не могу это слышать, не то, что представлять.
Присаживаюсь, через одеяло делаю как он просит.
Несколько секунд. И рука печет, огнем горит, хочется ее отмыть от этой грязи.
Приходится сидеть