Её последние слова мне:
— Оставайся здесь и не выходи, пока я не приду за тобой. Что бы ты ни услышала. Обещай мне.
Мы думали, что избавились от него. Но он выследил нас…
Сейчас у меня пересохло в горле, сердце бешено колотится в ушах.
— Привет, солнышко, — мягко шепчу я.
— Я хочу пить, — отвечает Эппл.
— Хорошо. Давай я налью тебе стакан воды.
Я подхожу к ней и легко поднимаю её на руки, удерживая на бедре. Она такая крошечная, умная и милая, серьёзно увлекается мифическими существами. Мы виделись как-то раз недавно. Наверное, поэтому она меня сейчас не боится. Или для неё я просто одна из многих странных женщин, которых она встречала в спальне отца?
— Мне приснился плохой сон, — жалуется малышка, укладывая голову мне на плечо.
— Мне жаль. Сны могут быть пугающими, но они не могут навредить тебе.
Я оглядываюсь на её отца, но он по-прежнему не шевелится.
На кухне, когда я ставлю девочку на пол, она указывает на шкафчик рядом с раковиной:
— Мои чашки там.
— Какая твоя любимая? — интересуюсь я.
— Фиолетовая, с цветочками.
— Поняла.
Я наливаю в неё воду, надеваю крышку-поилку и беру девочку за руку.
Мы возвращаемся в её комнату принцессы: в розовых и белых тонах, со стенами, расписанными природными пейзажами, с полками книг, с кучей мягких игрушек и подушек. Её кровать огромна. Девочка выглядит крошечной, как кукла, когда я снова укладываю её.
— Ты одна из подруг папы? — спрашивает она.
— Верно. Помнишь, мы тогда рисовали?
Малышка кивает, глядя на меня неуверенно. Она не помнит, но уже научилась быть вежливой, чтобы не обидеть. Нас с детства учат угождать, не ранить чувства.
— Если ты будешь здесь утром, — заявляет девочка, — папа приготовит блинчики, и мы сможем ещё порисовать.
— Мне бы очень этого хотелось. Но только если ты сейчас же снова уснёшь, хорошо?
— Ладно, — соглашается она, сонно моргая потяжелевшими веками.
Медленно выхожу из комнаты и тихо закрываю дверь. Жду, прислушиваясь, думая, встанет ли она снова. Но минуты идут. Снова тишина.
Какая колоссальная ошибка! Чёрт! Чёрт!
Согласно протоколу «Компании», я должна закончить работу сегодня ночью. А часть этого — убедиться, что не останется свидетелей. Я очень стараюсь минимизировать сопутствующий ущерб при выполнении своих заданий. Некоторым моим коллегам это безразлично, мне — нет. Я ни за что не стану убивать ребёнка. И не стану убивать её отца, чтобы она нашла его утром. Простите. Даже у меня есть свои пределы.
Моё положение на работе шаткое. Я действительно не могу позволить себе эту ошибку. За последние годы их было немало. Моя начальница намекнула, что я теряю хватку, что моё сердце больше не лежит к работе, как раньше. Я не знаю, что на это ответить и что это значит для моей профессиональной стабильности.
Плевать. Будет повторный заход.
Я возвращаюсь тем же путём через прихожую, запираю дверь позади себя. Пробираюсь по участку, перелезаю через стену, возвращаюсь, запыхавшись, к своей машине, припаркованной в миле от дома по пустынной просёлочной дороге. Сейчас я в ярости. Что, если бы Эппл действительно что-то понадобилось от её отца, находящегося в своей «амбиеновой коме» [1]? А что, если бы кто-то пришёл за ней? Отцы должны защищать своих детей, а не эгоистично удовлетворять собственные нужды. Моё отвращение к нему, которое и так было немалым, усиливается.
Я пишу сообщение своей начальнице, Норе:
«Задание не выполнено. Возникли непредвиденные сложности. Переделаю завтра».
Завтра Сочельник. Эппл точно будет с матерью. Я вернусь за ним тогда. Какая разница от одной ночи? Надеюсь, я не столкнусь с Сантой.
Мой телефон издаёт сигнал уведомления. Слова на экране заставляют меня немного похолодеть:
«Задание отменено. Явиться в офис утром».
Меня трясёт, адреналин и кортизол бешено циркулируют по моей системе.
Профессиональный стресс — вот кто настоящий убийца.
2
По правде говоря, я из тех, кому не следовало вступать в брак. Мне никогда не было суждено найти своё счастье в семейном быту. Мне не была уготована такая судьба, где люди влюбляются, строят совместное будущее, заводят детей, вместе стареют и умирают. Мои родители были воплощением страха, насилия и хаоса. Поэтому неудивительно, что мой несчастливый брак быстро и грязно закончился, оставив нас обоих с незаживающими ранами.
Вот почему я не отвечаю на звонки от «Придурка», когда уведомление появляется на экране. Звонок повторяется второй и третий раз. Я установила на него рингтон «Имперский марш» Джона Уильямса и Лондонского симфонического оркестра (тема Дарта Вейдера). Не особо оригинально, но вполне уместно, учитывая его роль в моей жизни. Человек, который мог стать одним, но оказался совсем другим.
В праздничные дни люди часто впадают в сентиментальность. Скорее всего, он где-то пьян, сокрушается о своих жизненных решениях и мечтает о том, как мы «могли бы всё наладить», ведь «в некотором роде мы были хорошей парой».
Гаражные ворота открываются при моём приближении, и я заезжаю внутрь, позволяя им закрыться за мной. Жду несколько секунд, прежде чем заглушить двигатель. Я всегда играю с этим. Просто сижу здесь с работающим двигателем и закрытой дверью, пока… ничего не происходит. Говорят, это мирный способ уйти, похожий на погружение в блаженный сон.
Мой психотерапевт называет это суицидальными мыслями и обеспокоена тем, как часто я об этом думаю: как, когда, если.
— Разве не все об этом думают? — интересуюсь я однажды.
В конце концов, мы все умрём, верно? Это лишь вопрос времени. Так почему бы не уйти по собственному желанию?
— Конечно, эта тема многим приходит в голову. Но мне кажется, что вы скорее разрабатываете стратегию, рассматриваете варианты. Большинство людей цепляются за время, отпущенное им на Земле. Это норма.
— Ну, вот и объяснение. Меня никогда не обвиняли в нормальности.
— Если вы в депрессии…
Она постоянно предлагает медикаменты. Но я чиста: никаких наркотиков, алкоголя, никотина. Я поддерживаю свой организм в идеальном рабочем состоянии. В моей профессии иначе нельзя, потому что, хотя я и допускаю мысль о самоубийстве, ни за что не позволю какому-нибудь ублюдку застать меня врасплох.
— У меня нет депрессии, — заверила я её. — Давайте назовём это любопытством к смерти.
Состояние депрессии подразумевает, что когда-то ты был счастлив, что существует альтернативное состояние бытия, к которому ты стремишься. Не уверена, что когда-то испытывала такое — настоящее, продолжительное счастье. Я не знаю, как оно выглядит. Со стороны это кажется весьма иллюзорным, но,