Все это, разумеется, не отменяет существования как современной отечественной и зарубежной науки о викингах, так и здоровой ветви массового интереса и исторической реконструкции. Вопрос, как и обычно, в отделении истинной информации от ложной. Отчасти для решения этой проблемы и написана эта книга.
Уникальность эпохи викингов заключена, как ни странно, в первую очередь в нашей неординарной осведомленности касательно мельчайших подробностей жизни людей того времени. Дойди до нас иной, более непрезентабельный, фонд археологических и текстовых источников, — и викинги, несомненно, заняли бы свое скромное место среди прочих исторических, канувших в прошлое, сообществ. Однако, в силу сочетания многих факторов — особенностей ландшафта и климата, ценностных установок общества, собственных и заимствованных от соседей традиций, а также, безусловно, откровенных случайностей — мы обладаем удивительно объемным и многоаспектным фондом источников, который к тому же постоянно пополняется. Ясное осознание границ этого фонда, как ничто иное, способствует постижению эпохи и населявших ее обитателей. Понимание того, что мы можем знать о скандинавах эпохи викингов, как и того, что нам пока неизвестно (или никогда не будет известно), и является тем спасательным кругом, который никогда не даст потеряться современному читателю в бурном море исторической фальсификации и недобросовестных спекуляций.
Прежде всего, необходимо помнить, что эпоха викингов, как ее принято называть (то есть период VIII —XI вв.), была своего рода «звездным часом» Скандинавии, когда ее вклад во всемирную историю был исключительно велик и значим. Однако для самой Скандинавии этот период был всего лишь звеном в цепи исторических эпох, не менее интересных и впечатляющих с точки зрения особенностей социальной и культурной жизни, прикладного и монументального искусства, а главное — результатов, оставшихся в культурной памяти человечества. Поэтому эпоха викингов всегда должна рассматриваться на фоне и в контексте соседствующих с ней, а порой и далеко отстоящих от нее хронологических периодов. Тем более что многие ее архетипы сложились задолго до начала морских походов скандинавов в Европу, а ряд других надолго пережил раннее средневековье. Так, рельефные образы лидеров скандинавского пантеона Тора и Одина, воинственная идеология Севера, блестящие навыки кораблестроения и мореплавания, основные стилистические особенности северного искусства и руническая эпиграфика сформировались задолго (порой за тысячелетия) до первых нападений на берега Британии и Франкской империи. А ритуальные обряды, социальные институты и традиции, технологии и навыки, возникшие в период походов, сохранялись в течение столетий после их окончания, и нередко дожили до наших дней. Поэтому, говоря об эпохе викингов, мы почти всегда имеем в виду не только эпоху викингов.
Скандинавы этого периода удивляют нас исключительным вниманием не только к собственному мифологическому и эпическому наследию, но и к нюансам повседневной жизни, сохранившимся в устной традиции, записанной в основном в XII–XIV вв. в Исландии. Это, кстати, как раз пример «счастливой случайности»: основной фонд скандинавского письменного наследия уцелел и благополучно сохранился в далеком и депрессивном, по современным понятиям, захолустье Европы, на почти безжизненном острове в Северной Атлантике. Исландцы несколько веков передавали из уст в уста, записали, а затем бережно сохранили тексты, которые определяли их идентичность — причем в ту эпоху, когда остальные европейские народы в основном страдали тотальным историческим беспамятством.
В силу тесных генетических и хозяйственных связей с Норвегией исландцы заодно сохранили в своей памяти и значительный кусок ее исторического прошлого, что имеет для нас определяющее значение: Норвегия стала единственной континентальной скандинавской страной, история которой нам известна весьма детально. На этом фоне могущественная и относительно густонаселенная в те годы Дания может похвастать лишь «Деяниями датчан» Саксона Грамматика — текстом, сколь насыщенным, столь же и легендарным в своем содержании. В Швеции дела обстоят еще хуже, поскольку там письменные источники дают сколько-нибудь внятную информацию лишь начиная с XI столетия. До некоторой степени исправляет ситуацию то, что современные государственные границы отсутствовали в ту эпоху в принципе, а сами скандинавы воспринимали свой регион как вполне единое культурно-историческое пространство — «Северные Страны»; многие события датской и шведской истории благополучно фиксировались норвежцами и исландцами.
И все же необходимо признать, что письменная история эпохи викингов известна нам преимущественно в исландско-норвежском восприятии и трансляции, а источники этого рода, имеющие датское или шведское происхождение, крайне немногочисленны. Это существенно, поскольку норвежское общество ощутимо отличалось от шведского и датского (в первую очередь благодаря разнице ландшафтов), а исландское, судя по всему, вообще не имеет аналогов в европейской и мировой истории. В результате мы сталкиваемся с невозможностью реконструкции многих аспектов культуры континентальной Фенноскандии в силу невозможности «задать вопрос» местным источникам. Частично, но весьма слабо, это компенсируется внешними источниками — например, сообщениями немецких миссионеров, пытавшихся в IX–X вв. распространять христианство среди датских и шведских язычников. Но в основном мы вынуждены опираться на аналогии и экстраполяции, осторожно перенося примеры исландско-норвежского ряда на сопредельные скандинавские территории.
На этом фоне археологическое наследие Севера играет куда меньшую роль при рассмотрении темы, которая заявлена в книге. Памятники Скандинавии исключительно выразительны и, как правило, хорошо сохранились. Известно огромное количество артефактов, связанных практически со всеми сторонами жизни общества и конкретных людей. В ряде случаев в хорошем состоянии до нас доходят органические остатки — дерево, кость, кожа, ткани и т. п., что позволяет детально реконструировать многие нюансы повседневной жизни. В этом смысле материальная сторона жизни скандинавов архаического времени известна нам порой намного лучше, чем быт и повседневность куда более «цивилизованных» и близких нам хронологически обществ. Однако в интересующем нас вопросе — кто такие викинги? — как ни странно, материальные остатки могут помочь лишь в ограниченном ряде случаев. И там, где это необходимо, мы о них, разумеется, вспомним.
1. О термине «викинг»
Одна из самых распространенных ошибок, проникающая порой даже в серьезные научные труды, — определение викингов как народа, племени, этноса. Например, автор, казалось бы, классического труда по истории средневековья — Г. Кёнигсбергер — не моргнув глазом, утверждает, что викингами «обычно называли скандинавов, обитателей Скандинавского полуострова, которые занимались земледелием и рыболовством» [Кёнигсбергер 2001, 42]. В этой фразе ошибочно почти все, поскольку земледелие даже в Дании не являлось основополагающим занятием и явно уступало скотоводству, не говоря уж про более северные области региона. Однако главное в том, что термин «викинг», безусловно, никогда не относился ко всем обитателям Скандинавского полуострова, но, в то же время, мог быть употреблен по отношению ко множеству людей, никогда не проживавших на его территории.
Попробуем с этим разобраться.
По мнению современных исследователей, точное определение источников происхождения слова «викинг» представляет собой практически неразрешимую с точки зрения лингвистики проблему. Общее количество предложенных этимологий приближается к трем десяткам, и этому вопросу посвящена обширная литература. Разумеется, различия между этими теориями зачастую не слишком значительны, и их либо сводят к трем основным группам [Hofstra 2003, 151–155], либо обсуждают сравнительные достоинства и недостатки 5–6 основных версий [Heide 2005, 41–42].