Такова была исходная идея ООО, как она определилась в начале 1990-х гг. Следующая идея, возникшая спустя пять лет, связана с определенным моментом, убедить в котором Хайдеггера наверняка бы не получилось13. Дело в том, что, если никакая теоретическая, перцептивная или практическая человеческая встреча с объектами никогда не способна исчерпать избыточную реальность вещей, то же самое можно сказать даже и о нечеловеческих объектах в их отношениях друг с другом. В конечном счете разрыв между вещами и нашей встречей с ними не является случайным продуктом человеческого, инопланетного или животного «сознания», он автоматически возникает в любом отношении. Когда летящий камень касается глади пруда, камень реален в той же мере, что и пруд. В этом их взаимодействии возникают односторонние или двусторонние последствия для обеих сторон. Но, очевидно, камень не исчерпывает реальность пруда, как, собственно, и пруд не встречается с полной реальностью камня. Другими словами, конечны не только люди, но и объекты в целом. Камень встречается с прудом «каменным» способом, даже если у него нет и следа сознания, и точно так же пруд встречается с камнем «прудовым» способом. То же можно сказать о всяком отношении. Критики ООО часто высказывали недовольство этим именно моментом, поскольку здесь мы расходимся с кантовским каркасом современной философии, к тому же наши критики полагают – заблуждаясь – что мы тем самым впадаем в некую вариацию сомнительного панпсихизма. Но на этом уровне мы говорим всего лишь о конечности всех отношений, а не о том, что для них требуется нечто такое, что можно назвать психической жизнью.
Тем не менее ООО обладает определенным моральным авторитетом, проистекающим из одного изрядно подзабытого аспекта посткантовского ландшафта. Немецкий идеализм по-прежнему награждается всяческими похвалами за то, что он уничтожил вещь в себе, однако редко замечается, что ноумен – не единственный важный принцип Канта, а потому и не единственный, который можно перевернуть. Другой, более клаустрофобический элемент мысли Канта, – его предположение о том, что единственные отношения, о которых мы можем говорить, должны включать человека. То есть, с точки зрения Канта и его последователей, нет возможности говорить об отношении огня и хлопка, можно говорить только о человеческом познании того и другого в тот момент, когда огонь сжигает хлопок. Этот кантовский предрассудок неосознанно сохраняется немецким идеализмом, несмотря на то что он столь успешно покончил с ноуменом. ООО же утверждает, что радикализация Канта в немецком идеализме была не просто условной, но и неверной. После 1790-х гг. должно было случиться совсем другое – кантовские понятия конечности и вещи в себе следовало сохранить, сняв при этом ограничение, требующее привязывать их к людям. Ведь на самом деле весь космос является драматической борьбой объектов и их отношений. Итак, теперь у нас есть первый принцип ООО, на который обычно и обращает внимание большинство критиков: изъятие реальных объектов из всех отношений. Для открытия второго принципа мы должны оставить Хайдеггера и вернуться к Гуссерлю, на этот раз действительно отдав должное его неверно понятому наследию.
Идея Гуссерля: Объекты и свойства
Когда мы в последний раз упоминали о Гуссерле, мы заметили, что прямое ментальное осознание объектов было опровергнуто Хайдеггером, указавшим на наше, по большей части безмолвное, обращение с вещами в мире (которое в ООО впоследствии было развито в теорию объектов, изъятых из отношений с людьми или с чем бы то ни было иным). Большинство споров о различии Гуссерля и Хайдеггера по-прежнему привязано к этому единственному пункту, причем одна сторона раз за разом величаво повторяет маневр Хайдеггера, тогда как другая заявляет, что Гуссерль уже знал о скрытом бытии вещей. Эта сторона попросту ошибается, поскольку Гуссерль прямо говорит, что отвергает вещь в себе, которая бы оставалась за пределами прямой доступности сознанию, хотя именно это отстаивает Хайдеггер, если мы читаем его правильно. Тем не менее у Гуссерля есть другая важная сторона, которой Хайдеггер касается лишь вскользь – речь не о разрыве между доступными сущими и их скрытым бытием, а о другом разрыве – между самими этими сущими и их подвижными качествами.
Философы-сторонники эмпиризма, которые требуют ограничить внимание тем, что мы непосредственно испытываем в опыте, обычно довольно скептически относились к любому понятию об «объектах», которые якобы существуют за пределами их ощутимых качеств. Например, пользующийся всеобщей любовью предшественник Канта Юм, как известно, рассматривает объекты как всего лишь пучки качеств: нет доказательства того, что существует какая-то «лошадь» за пределами или поверх ее бесчисленных визуальных явлений, издаваемых ею звуков, а также различных способов ездить на ней, приручать или кормить ее14. Величайший вклад Гуссерля в философию, несмотря на его идеализм, состоял в том, что он показал, какое значительное напряжение существует уже и в самой феноменальной области между объектом и его качествами15. Остановимся на примере с лошадью: мы никогда не видим ее в точности одним и тем же образом, разве что в какой-то ускользающий промежуток времени. Сейчас мы видим лошадь слева, потом сзади, теперь под углом, а иногда и сверху. Она всегда находится на каком-то определенном расстоянии от нас, когда стоит, идет или бежит, и она всегда в каком-то настроении – спокойном, возбужденном или каком-то ином. Если принять точку зрения эмпиризма, тогда ни в один из этих моментов это, строго говоря, не «та же» лошадь. Между лошадьми в каждый конкретный момент есть лишь некое семейное сходство: в конце концов, сторонник эмпиризма утверждает, что в каждый момент мы встречаемся только с определенным набором качеств, но никогда с устойчивой единицей, называемой лошадью, которая существовала бы поверх и помимо таких качеств. Тогда как позиция Гуссерля, как и всей феноменологической традиции, ему наследующей, прямо противоположна. Независимо от того, что лошадь делает в данный и следующий момент, независимо от того, как близко она или далеко, наконец, от того, как меняется отблеск на ее шкуре, когда солнце клонится к закату, я всегда встречаю именно определенную лошадь. Все ее подвижные качества несущественны, они просто меняются как в калейдоскопе при переходе от одного момента к следующему. С точки зрения эмпиризма, качества – единственное, что важно, поэтому не существует никакой устойчивой единицы-лошади отдельно от них; тогда как с точки зрения феноменологии есть только такая единица-лошадь, а все ее подвижные качества (которые Гуссерль называет «набросками», Abschattungen) – это просто преходящие декорации над ее поверхностью. Короче говоря, Гуссерль предлагает нам новый разрыв – у Хайдеггера едва заметный, если не считать нескольких немаловажных ранних следов, – а именно между интенциональным объектом и его подвижными, привходящими качествами.
Но это еще не все, поскольку Гуссерль на самом деле открыл то, что у интенционального объекта есть два вида качеств. Наряду с теми, что быстро меняются от одного момента к другому, существуют также существенные качества, которые нужны лошади, чтобы мы вообще могли рассматривать ее как эту лошадь, а не думать, что она на самом деле нечто иное. В самом деле, по Гуссерлю, в этом и заключается основная задача феноменологии: варьируя наши мысли и восприятия, мы должны в конечном счете понять, какие качества лошади являются существенными, а не привходящими. К сожалению, он также утверждает, что существенные качества объекта может постичь интеллект, тогда как чувства постигают лишь привходящие, хотя Хайдеггер позже покажет, что различие между интеллектом и чувствами попросту не столь важно, учитывая то, что и тот и другие сводят различные сущности к присутствию перед сознанием. Однако мы не должны недооценивать сложность открытия Гуссерля. Хотя мы должны отвергнуть гуссерлевскую идею ограничить объекты сферой сознания, поскольку она слишком идеалистична, чтобы объяснить вещь в себе, одним идеализмом дело не ограничивается. У Гуссерля возникает двойное напряжение, поскольку интенциональный объект – такой, как лошадь, которую