Помпей Енебеков пьянствовал с товарищами по роте, празднуя вступление на престол дщери Петровой.
Алексей Смурный неделю уже хворал; восьмой десяток заканчивал — не шутка. Внучка Прасковья всякую минуту возникла у постели: то одеяло поправит, то отвар поднесет. Торговые дела его вершились самотеком и потихоньку приходили в упадок — приказчикам не доверял, всех разогнал, а у самого сил ни на что не хватало.
Земфира продолжала оплакивать смерть своего отца Девлета. Накануне четверо могильщиков едва продолбили мерзлую землю, чтобы похоронить его, согласно мусульманскому обычаю, до захода недолгого в Петербурге ноябрьского солнца.
Ага-Садык, муж Земфиры, провел этот день на слоновом дворе. Сохранилось описание звериного рациона; в год слону выделялось: тростника сухого — 1500 пудов, пшена сорочинского — 136 пудов, муки пшеничной — 365 пудов, сахару — 27 пудов, соли — 45 пудов, корицы, кардамону, гвоздики, мускатных орехов — 7 фунтов 58 золотников, шафрану — 1 фунт 68 золотников, вина виноградного — 40 ведер, водки — 40 ведер.
Шаандухт готовилась родить. Ходжа Нефес, сильно постаревший в последний год, не отходил от жены.
Захарка, лихой человек на большой ногайской дороге, умыкнул вороного коня-трехлетку, весь день скакал и чуть не загнал добычу.
Афанасий Горелов, демидовский крепостной, рожденный с перепонкой между двумя пальцами правой ноги, с рассвета до темноты ворочал тяжелую тачку.
Федор Иванович Волокутов побывал на архангельском иноземном дворе и вернулся оттуда пьяненький, с дорогим подарком — подзорной трубой.
Алексос (сын Алексоса, внук Алексоса и правнук Алексоса), которого проще называть Алексосом 4-м, как мы и поступим, весь день упражнялся в метании ножа.
Фельдфебель Матвей Потапов, привычно злой и привычно пьяный, раздал солдатам положенные зуботычины и более ничего не совершил. Жена его Мария занималась хозяйством; четверо мальчишек сидели по лавкам, и она опять была на сносях.
Ефим Хлябин служил обычные службы. Вечер просидел с детьми — старшая Елизавета читала вслух Ветхий Завет, Четвертую книгу царств. Ефим часто прерывал ее, объяснял места, трудные для понимания.
Мансур направлялся в свой тимар. Накрапывал дождь, и, как всегда в сырую погоду, раненую руку ломило в суставах.
Федор Осадков, переводчик русской миссии в Венгрии, охотился в дунайских камышах и подстрелил десяток уток.
Лейтенант Юхан Адольф Тальк похоронил лучшего друга, раненного еще три месяца назад в несчастливом для шведов сражении при Вильманстранде, и над разверстой могилой поклялся отомстить русским.
Ротмистр Илья Косоротов с небольшим своим отрядом коротал время в крепости Семипалатной: ждали весны, когда откроются перевалы на пути к урге джунгарского правителя. Тихон Васильев находился при нем.
Иосиф бен-Иаков провел этот день за чтением Аристотеля и сделал несколько записей в тетрадь с переплетом из телячьей кожи, которую завел по прибытии в Шклов. Сын его, Иоганн Фредерик, был в дороге и к вечеру въехал в Штеттин, где ему предстояло стать учителем математики у дочерей местного судьи. Следующий день он посвятил изучению города и на ратушной площади встретил своих учениц, играющих в садочки с девочкой в розовом палантине.
Ранним утром 26 ноября, пока чухонка доила коров, Феодосий Барабанов потуже прихватил шнурком волосы на лбу и собрал сумку, якобы с плотницкими инструментами, из которой недвусмысленно выглядывало топорище. А вечером того же дня он уже висел на дыбе и подвергался допросу с пристрастием. Часы, прошедшие от и до, вместило разговоры со многими людьми и долгое хождение Феодосия по улицам. Против ожидания полицейских было полно и, когда Феодосий засмотрелся на окна бывшего столетовского дома (не удержался, прошел мимо), один из них направился к нему, и пришлось удалиться быстрым шагом. Наконец, стоя у бочки, выставленной вчера и уже опустевшей, он наметил жертву, толстого человека в шубе, явно немца, который неспешно ехал в открытых санях и с любопытством глазел по сторонам.
— Во, немец, все ему нипочем: как жировал, так и жирует, — сказал он толкущимся поблизости синим от холода оборванцам, страждущим опохмелиться и пришедшим на место вчерашнего гуляния в призрачной надежде, что бочка опять окажется полной. — Эй, дай на водку! — крикнул он вслед саням.
Немец обернулся, встретился с ним глазами, сообразил, чего от него хотят и,порывшись в шубе, бросил монету на утоптанный снег.
— Что ж ты как кость собаке кидаешь! — вскинулся Феодосий, надеясь, что лохмотники его поддержат, но где уж там: кинулись, расталкивая друг дружку, к денежке; из ничего возникла драка.
А немец отвернулся и так же медленно поехал дальше. Феодосий, стараясь не привлекать внимания, поспешил за ним. Сани протащились по Невской першпективе, на углу, у голландской церкви, завернули и,проехав еще немного, остановились у деревянного дома. Немец выбрался на снег, расплатился с возницей и увидел подходящего Феодосия.
— Это опять ты? — удивился он.
— Нет ли у вас какой-нибудь работы? — сказал Феодосий по-немецки. — Я плотник.
— О-о! — вконец изумился немец. — Ты непростой плотник, русские плотники не говорят по-немецки. Работы у меня нет, но заходи: я тебя вкусно накормлю, а ты расскажешь мне свою историю.
Это был каретный мастер, родом из Любека. Он в самом деле накормил Феодосия и даже налил водки (чересчур, однако, на русский вкус, сладкой). И так Феодосий разомлел, что поначалу раздумал убивать и стал что-то рассказывать, с трудом вспоминая немецкие слова и в меру надобности привирая, но посередине рассказа помрачнел, подумав, что немец останется сидеть в тепле и сытости, а ему возвращаться к опостылевшей чухонке. И тут уж улучил момент, достал из брошенной у ног сумки топор и рубанул наивную немчуру по шее. Оттащил тело в угол и навязал узлов с добром. На том и попался: когда появился с узлами на крыльце, мимо проходили иноземцы - что-то заподозрили и постучались к будочнику; тот высунулся из полосатой конуры, засвистел. Феодосий обронил добычу и пустился наутек, да преследователи бежали лучше.
Мучили его с пристрастием. Но ненависть оказалась сильнее боли: он умер под кнутом, но даже имени своего не назвал. Косточки его зарыли безымянными.
[1742] На Ильин день чухонка разрешилась крепеньким мальчиком; крестили его Никодимом.
Через три дня в семье Волокутовых родился другой мальчик, названный Аверкием в честь деда Энрике Энрикиша, — нерусское ухо Федора Ивановича посчитало имена созвучными. По сему поводу закатили пир: было странное смешение веселых гульливых иноземцев и непьющих степенных поморов со