Этой же зимой Юхана Адольфа Талька определили на постоянное жительство в Ярославль. Он пользовался полной свободой, и даже личное оружие ему сохранили. Неожиданно в городе обнаружилось приличное общество: незадолго до приезда Талька сюда перевели из Пелыма опального герцога Бирона. Тальк испросил аудиенцию, был допущен в дом на берегу Волги и потешил герцога познаниями в лошадях. С тех пор получал приглашения на ассамблеи и сошелся с курляндцами из свиты бывшего регента.
И этой же зимой Иосиф бен-Иаков заполнил бисерным почерком последнюю страницу тетради из телячьей кожи и начал новую тетрадь, а его сын Иоганн Фредерик дважды приглашался в штеттинский замок играть на клавесине гостям принца Христиана Августа, командира Ангальт-Цербтского пехотного полка. Это вызывало тяжелую ревность учителя музыки господина Релига, который уже второй год без особого успеха обучал нотам дочь принца Софию Августу Фредерику, называемую домашними Фигхен.
Принц занимал квартиру в левом крыле замка, окнами на колокольню, из-за чего музыке сопутствовал трезвон. Христиан Август был беден и тянул лямку на прусской службе. Положение, однако, обязывало держать двор. Расходы превышали доходы, жили в долг и на всем экономили. Посему розовый палантин, в котором модничала Фигхен, всякий раз выдавался ей с сожалением и придирчиво исследовался на предмет появления потертостей и пятен.
По весне поредевший отряд Косоротова навьючил на зверей припасы и разобранные телеги и полез в гору. Тихон Васильев впервые оказался в таких местах. Слева — скала, прорезающая острым гребнем небо, справа — пропасть, уходящая в преисподнюю. Доверялись зверям, без страха идущим по узкой тропинке. Не все выдерживали мерное колыхание при постоянном созерцании бездны — людей укачивало, как в лодке на зыбучей воде. Тихон ехал с закрытыми глазами, крепко сжав палку, предназначенную для управления зверем, — пока взбирались на перевал, ни разу ею не воспользовался; к бокам зверя были приторочены два тележных колеса. На высоте Тихона поразила прозрачность неба. Была неразрешимая странность: чем выше поднимались, тем удаленнее казался небосвод. Но Тихон, как и его сводный брат Андрей Трухников, не любил философствовать, и парадокс с уходящими небесами занимал его недолго. А потом стемнело, и появились крупные звезды.
На третий день достигли реки Эмель. Здесь тропинка расширилась и превратилась в дорогу с наезженной колеей. Собрали телеги, поставили на колеса и теперь уж прямой дорогой направились в Хоргос, зимнюю ургу джунгарского хана Галдан-Церена. Однако просчитались: хан уже перебрался на летнее житье в долину реки Текес, у подножия Хан-Тенгри. Пришлось поворотить телеги и снова двигаться в путь. К середине второй недели вдали показалась исполинская гора и долго не приближалась, только прирастала на горизонте.
Накануне последнего перехода остановились раньше обычного, чтобы в преддверии встречи с ханскими людьми привести в порядок амуницию. После лежали у костров — разговаривали, расслабленные предвкушением отдыха, о местных бабах. Тихон в разговоре участия не принимал, смотрел невидящими глазами вверх, вспоминал умершую жену. Почему так вышло, чем провинилась?..
Незаметно он заснул и — проснулся на зыбком рассвете от страшных криков; дернулся было и наткнулся на приставленное к груди лезвие. Узкоглазые люди в грязных халатах поверх кольчуг скрутили его и пинками погнали в овражек, где уже сидели на земле связанные казаки. Следом приволокли Косоротова: со лба ротмистра обильно текла кровь, он бешено матерился. Пленников разделили по двое, надели на шеи хомуты и, направляя движение древками копий, повели по дороге. Отныне они были рабы.
Косоротов и Тихон попали к одному хозяину: дробили руду на серебряном руднике и таскали в громадной корзине к плавильне. Но в сентябре их пригнали в Яркенд и продали на базаре в разные руки. Здесь следы Косоротова навсегда потерялись.
[1745] Два с лишним года спустя Лука Жаравин направлялся с купеческим караваном в Хоргос. В урочище Табак-Темурлян караван сделал остановку, и джунгарские купцы пригласили Луку к своему котлу. Ели баранину с рисом, сравнивали цены на товары в Аксу, Кашгаре и Яркенде. Прислуживал бессловесный невольник, ему же достались объедки. Когда Лука распрощался с хозяевами и отошел от котла на приличное расстояния, этот раб вынырнул из темноты и окликнул его:
— Господин!
За девять лет скитаний по Туркестану и Семиречью Жаравин видел множество русских рабов, но никогда не вмешивался в их судьбу; помочь этим людям было трудно, а на себя накликать беду легко.
— Господин! — повторил раб жалостно. — Припомните, умоляю — у перевала Хамар-Дабан два года назад... Отряд ротмистра Косоротова, еще идти через снег отсоветовали...
Жаравин конечно же вспомнил: и казаков, прореженных сибирской язвой, и командира их, жилистого, с непреклонным выдубленным лицом. Но бедолагу, что стоял перед ним, опасливо озираясь, память не сохранила.
— Я вряд ли чем смогу пособить, — сказал он, намереваясь идти дальше.
— Господин, выкупите меня. Тихон Васильев я, московский купец... — прошептал раб. — Выкупите, дорого не возьмут. Знают, что зиму не переживу, совсем ослабел. По гроб жизни не забуду, отслужу...
— Дай пройти, — сказал Жаравин, отстранил Тихона с дороги и пошел, не оглядываясь, к своим телегам.
По звукам за спиной понял: раб заплакал.
Наутро — воздух был изумрудного цвета — Лука подошел к хозяину невольника и, не больно торгуясь, выкупил бедолагу.
[1746] Летом Лука Жаравин и Тихон Васильев прибыли в Тобольск и дали показания о погибшем отряде ротмистра Косоротова; их «расспросные речи» сохранились в архиве Сибирской губернской канцелярии. Затем Жаравин отправился на родину в Великий Устюг, а Тихон Васильев подался в Орск, чтобы рассказать родным Косоротова о его злосчастной судьбе.
Ну а что же часы иезуита Меркурио? Прибывши в Санкт-Петербург в сундуке Ходжи Нефеса, они так и остались там под какими-то тряпками, словно приросли ко дну, и песок в них тяготился затянувшимся покоем.
Время между тем шло. Для всех разное, оно выбирало для каждого подходящий аллюр: для иных тащилось шагом, изредка переходя на рысь, для других неслось бешеным галопом и срывалось в карьер.
Иногда время овеществлялось, принимая совершенно конкретные образы. Так, 25 января (5 февраля) 1744-го прокатилось оно в виде четырех дорожных карет, едва не задавив