И впрямь: еще в сентябре Александр Помпеевич выписал из Петербурга француженку для дочек-погодков — и напрочь забыл об этом. И не такое случалось в беспорядочном доме.
Двадцать четвертый год Енебеков безвылазно жил в деревне; все дети, если не считать старшего Андрея, поручика Апшеронского мушкетерского полка, и дочери, выданной в прошлом году замуж, обретались при нем. Усадьба, строительство которой бросил на полдороги еще Помпей Енебеков, представляла собой хаотичное собрание флигельков, возникавших по мере прибавления семейства; к ним лепились совсем уж неказистые строения, похожие на курятники и соединяемые насквозь продуваемыми переходами. Но потомство у Александра Помпеевича получилось жизнеспособное и не простужалось.
Молодое поколение Енебековых росло предоставленное самому себе и будущее свое представляло смутно. Мальчиков глава семьи предназначал для военной службы, но палец о палец не ударял, чтобы предназначение осуществилось. Девочек в лучшем случае ожидало замужество за каким-нибудь небогатым помещиком — да и то не очень привередливым в смысле приданого. Хозяйство было расстроено, Колокольцево не раз закладывалось и перезакладывалось, и надежды, что дело поправится, уже не оставалось.
Вот в какой дом попала несчастная Жюстина. Хотя справедливости ради стоит сказать, что выбирать было не из чего. Пять последних лет — четверть ее жизни — одна беда нанизывалась на другую. Отец Жюстины, нотариус в Гавре, не удержался от демонстрации роялистских взглядов и едва не попал на гильотину. К счастью, среди местных якобинцев был его давний клиент: отца отпустили, и на следующий день он, дабы не искушать судьбу, погрузился с семьей на корабль. Так они оказались в Гамбурге, где вели полунищенское существование; потом, уже после казни Людовика XVI, поверив слухам, что русские охотно принимают французских эмигрантов и обеспечивают им безбедную жизнь, перебрались во Россию. Слухи подтвердились частично: те, кто прибыл в Россию в первые годы французской революции, устроились неплохо — они-то и заняли сытные места, на одно из которых рассчитывал отец Жюстины. Но сам он почувствовать полную меру разочарования не успел, поскольку по прибытии в Петербург умер, и вскоре за ним последовала мать. Младшая, совсем юная, сестра Жюстины вышла замуж за соотечественника, торговца красками. Как раз в это время квартирная хозяйка Жюстины, дальняя родственница второй жены Александра Помпеевича, получила из Колокольцева письмо с просьбой подыскать француженку для подрастающих дочерей.
Андрей Енебеков пробыл дома две недели, и к концу срока очевидно заскучал. Он отвык от здешнего уклада и не мог заставить себя почувствовать в сопливых детях, которые повсюду путались под ногами, братьев и сестер. Дни тянулись, отец снова и снова заставлял его рисовать планы военных действий в Польше, умилялся рассказу, как Суворов принимал ключи от Варшавы, и особенно словам фельдмаршала: «Не мщением, а великодушием покорена Польша», а умилившись, добавлял:
— Великодушие предполагает крепкий кулак. А без кулака не великодушие получается, а слизь и глупость.
Услышав это раз в десятый, Андрей объявил, что уезжает. Впрочем, подготовка к отъезду растянулась еще на две недели, провожали поручика после Крещения. Морозы стояли соответствующие, и кони унесли Андрея из отцовского имения по крепкому насту. Скор и весел был их бег.
Александр Помпеевич перекрестил санный след и вернулся к многочисленным чадам. А маленькая Жюстина упала на кровать в своей жарко натопленной комнатенке и зарыдала.
[1797] К маю она уже не могла скрыть изрядный живот. Александр Помпеевич призвал ее к ответу, выслушал терпеливо и велел ждать решения, а до того жить, как жила. Но так ничего и не надумал; к концу августа Жюстина родила недоношенного мальчика. Полагали, младенец на свете не удержится, но он оказался живуч, под стать своим дядьям и теткам. Окрестили Мироном, отчество дали по крестному отцу, коим вызвался быть сам Александр Помпеевич. С фамилией вышла заминка, но и с нею справились благодаря принятому наконец решению. Едва оправившуюся после тяжелых родов Жюстину выдали замуж за енебековского приказчика Герасимова — благо того звали Сашкой, и отчество младенцу переписывать не пришлось. Герасимова отдарили вольной, а Жюстину, от всех зависимую, и спрашивать не стали.
Промозглым утром титулярный советник Владимир Осадков убил на поединке в окрестностях Ковно пана Комаровского, брата своей молодой жены Фелиции. Причиной дуэли стал спор о судьбе Польши. Збышек Комаровский, уберегшийся от ареста после разгрома восстания Костюшко, находил русских источником всех польских бед со времен первых Ягеллонов, Владимир же Осадков видел способ преодоления нынешней польской смуты в растворении Польши и поляков в Российской империи.
Дрались на пистолетах работы испанского мастера Хабиолы. Условия, по настоянию Комаровского, выбрали жестокие — стреляться без счета выстрелов, пока один из них не будет убит или ранен столь тяжело, что не сможет держать оружие. Но испытывать терпение секундантов не пришлось — первая пуля Осадкова угодила Збышеку в лоб.
— Простите, простите... — беспомощно бормотал Владимир Федорович над распростертым телом.
Комаровский разлепил залитые кровью веки, и в глазах его кипела такая ненависть, что Осадков невольно попятился. Через несколько минут все было кончено. Не дожидаясь, пока секунданты перенесут труп в экипаж, Владимир Федорович вскочил на лошадь и поскакал в город. Ничего нс объясняя жене, заперся в кабинете, быстро написал несколько писем и, когда по мостовой застучали колеса траурной повозки, выстрелил себе в рот.
А как все замечательно начиналось! Осадков снял квартиру в доме Комаровских и на второй день понял, что нашел свое счастье. Давно жил бездетным вдовцом и уверился, что закончит дни в одиночестве, а тут накатило непостижимое. Ничего не произошло — и произошло все. Объяснение состоялось немедленно: Владимир Федорович говорил страстно, будучи весьма не похож на себя образца последних двадцати лет, — скорее, он напоминал героя рыцарского романа. И словно для большего соответствия, в тот же вечер, как записной донжуан, проник в комнату девушки — и она не оттолкнула его.
Но вместо того, чтобы наслаждаться достигнутым, Осадков начал терзаться догадками о причинах благосклонности Фелиции. Правда, он выглядел моложе своих лет, сохранил хорошую осанку и под париком густые волосы — но вряд ли это привлекло восемнадцатилетнюю красавицу. С опозданием Осадков сообразил: Фелиция выдумала его, перепутала с кем-то несуществующим — может быть, с тем самым рыцарским персонажем, чей облик он примерил нечаянно. И он испугался, что она вдруг разочаруется. Оттого совершал глупость за глупостью; в иные дни сказывался хворым и не являлся на службу, лишь бы не расставаться с Фелицией. На Сретение под предлогом поясничных болей не поехал на топографическую съемку (а ради