[1884] Венчание Васильева Алексея и Васильевой Анны. [сентябрь 1884; тишрей 5645; зу-л-хиджа 1301]
Глава РЦЫ (XXI),
в которой жизнь Малыхиных и Солдатовых
проступает сквозь Кавказскую войну
Тверь — Моздок — Аул без названия — Грозная — Гимры — Калиновская — Маюртупскии лес
[июль 1815; тамуз 5575; шаабаи 1230] ...А Тимон и Акилина Малыхины жили правильно, законопослушно, усердно молились. Плотник Тимон был знатный — на подрядах, когда восстанавливалось порушенное да пожженное в лихую годину войны с французами, он сделал состояньице и ничего нового от жизни не искал. Потому, возможно, не одобрял брожения среди старообрядцев и жестоко спорил с людьми из адамантова согласия, которые мутили воду в общине. Грамотный, сам читавший священные книги, Тимон, несмотря на молодость, метил в выборные наставники и, случись это, рано или поздно привел бы общину к единоверию — благо Синод не препятствовал единоверцам служить по старообрядческим правилам. Но не сложилось. Хуже того: адамантовцы взяли верх и однажды большинство членов общины объявили о нежелании платить подать.
Губернское начальство попыталось скандал замять и даже, следуя заложенным в начале царствования Александра Павловича либеральным идеям, затеяло с общиной переговоры. И тут Тимон Малыхин совершил главную в своей жизни ошибку — вошел в общинную депутацию. Ему бы остаться в стороне, уж коли так повернулось, а он, сильно себя переоценивая, вообразил, что сумеет и с чиновниками поладить, и общину вернуть на круги своя. Однако идти на мировую не желали ни те, ни другие. Общинники в факте переговоров увидели слабость властей и уперлись еще крепче, а власти действовали по принципу «авось рассосется» и не собирались ни о чем договариваться.
Наконец все стало известно в Петербурге, и там происходящее уподобили бунту (год был неспокойный — роптало крестьянство, жаждущее после изгнания Наполеона послаблений, а вместо этого ощутившее железную хватку помещика, желавшего поскорее восстановить утраченное). В Тверь прибыл курьер с высочайшим рескриптом, и зачинщиков заключили под стражу. Как нетрудно догадаться, под замком оказалась общинная депутация в полном составе. Покуда тянулось следствие, Акилина родила сына, третьего уже. В день, когда новорожденному исполнился месяц, смутьянам объявили наказание: ехать с семьями на Кавказ в военное поселение.
На сборы отвели три дня; дома и хозяйства достались за бесценок случайным людям. Ошалевшие от обрушившейся кары Малыхины погрузили на телеги детей и скарб, и начался длинный подконвойный путь. До Моздока добрались в октябре, схоронив по дороге двух младших детей, а когда высадились в чистом поле, в виду вздыбленных в небо гор, занемог простудой четырехлетний Егорка. Всю зиму мальчик был на волосок от гибели; гарнизонный лекарь, приходивший в их землянку через два дня на третий, грустно качал головой, и толстые щеки, с похожими на вишни симметричными родинками, легонько подрагивали...
[1816] Но Егор выжил, по весне выполз на солнышко, а к лету окреп и превратился в обыкновенного мальчишку; только не слышал ничего — совсем оглох.
Этим летом пересеклись пути Тимона Малыхина и Поликашки Солдатова. С хозяином своим поручиком Котовым Поликашка изъездил Северный Кавказ, побывал в Закавказье, а на обратном пути из Грузии, когда заехали погостить к горскому князю, сбежал.
Князь с хищным профилем под косматой папахой и безумными навыкате глазами, похваляясь молодечеством, одним махом рубил головы баранам. Черкеска у него была рваная, но оружие дорогое; судя по обращению с ним русских, князь был фигурой важной. Поликашка, хотя и видывал разных персон, почему-то сразу его испугался. Даже приснилось, как вылепившийся из густого воздуха безумный князь гоняется за ним с шашкой. Поликашка подпрыгнул, разбрасывая в стороны сено, на котором спал, и громко закричал. На вопль из комнаты вышел Котов, всклокоченный, пьяный со вчерашнего, окатил его мутным взглядом. В середине дня они с князем снова уселись пировать. Поликашка был здесь же, за спиной Котова. После очередного тоста князь хлопнул в ладоши — дверь распахнулась, и юноша поднес Котову на блюде серебряный с богатой отделкой кинжал.
— Спасибо, князь! — с чувством сказал поручик. — Но что за подарок без отдарка! Прими от меня... — Он обернулся через плечо. — Вот Поликашку и прими!
Князь оглядел Поликашку, цокнул языком.
— Джигит будет, — сказал и поманил пальцем за свое кресло. — Здесь стань.
И забыл о нем. А Поликашка, вусмерть испугавшийся, толком не осознав, что делает, вышел из дома, якобы по нужде, и был таков. Он надумал пробираться в Россию, но не знал, в какую сторону идти; к тому же равным образом боялся и русских и горцев. Несколько раз голод загонял его в аулы; чеченцы и аварцы, которые, попадись он им на узкой дорожке, без угрызений совести наградили бы его цепью, а то и головы лишили бы, принимали Поликашку как гостя и как гостя оберегали — коль скоро сам приходил в их дома. В конце концов он перевалил через Гребень (то бишь Терской хребет в междуречье Терека и Сунжи) и в отрогах набрел на дубовую рощу с большим числом птичьих кладок. С голодухи разорил с десяток гнезд, потом забрался в заросли и крепко заснул.
Наутро его разбудил звук топоров. Это Тимон, верный и в ссылке плотницкому ремеслу, явился с другими поселенцами выбирать деревья для постройки казармы. И так было угодно судьбе, что именно Тимона — стоило ему на минутку отойти в сторонку — окликнул Поликашка:
— Дядь, а дядь... У тебя хлебца нет?
Тимон рассмотрел за ветками чумазое лицо.
— Кто таков? — спросил он и прежде ответа сообразил: — Беглый?
Обладатель чумазого лица на мгновение задумался, надо ли признаваться в очевидном, и неуверенно кивнул.
— То-то же, — сказал Тимон. — Стой на месте, принесу поесть.
Он пошел туда, где стучали топоры, и вернулся с узелком, но никого уже в зарослях не было.
В этом же месяце Поликашка объявился в ингушском ауле, расположенном на границе русского влияния, и напросился в батраки. (Что это за аул, как назывался — теперь не совсем ясно: Кавказская война стерла его с карты.)
[1818] Работал Поликашка от зари до зари, жил со скотиной. Жители аула его как будто не замечали и не признавали за человека. Но со временем обвыкся, усвоил язык, и однажды хозяин позвал его и сказал примерно следующее:
— Послушай меня, Полка (он звал его так с первого дня). Ты парень хороший, живешь у