Катенька осталась полной сиротой. И тут на первый план вышли дальние родственники и сожители Шульцев по дому Шаповаловы. (Между прочим, глава семьи актер и антрепренер Василий Шаповалов создал первый в Мариуполе профессиональный театр.) Над Катенькой учредили опеку, а бумаги, оставшиеся от Шульцев, и среди них тифлисские письма Марии, сложили в пакет. Когда имя Шаляпина загремело по России, об этих письмах вспомнили, и упоминаемый в них человек мало-помалу сделался домашним мифом, хотя существовал отнюдь не мифически: и слава его росла, и статьи о нем вырезались из газет и вкладывались в тот же пакет. Потом произошла революция, Федор Иванович отбыл за границу и стал чуть ли не врагом советской власти. В доме Катеньки, уже Екатерины Михайловны, о нем вспоминали редко и все больше шепотом, а пакет с письмами и вырезками отправили на дальние антресоли в одной коробке с орденом св. Станислава (3-й степени, с мечами), которого Георгий Денисович удостоился за «неутомимые труды и самопожертвование при выполнении операций и оказании помощи раненым и контуженым под огнем врага во время бомбардировки Севастополя».
Там пакет пролежал до войны и в сентябре 1943-го при бегстве немцев из Мариуполя сгорел вместе с домом — зондеркоманды напоследок развлекались, опрыскивая улицы из огнеметов...
Но мы забежали вперед на пятьдесят лет. А в те дни, когда Катенька делала первые шажки под надзором тетки Веры Шаповаловой (сколько там юродной, и не разберешь), мимо окон их дома дважды вдень пробегал розовощекий гимназист Ванечка Васильев, будущий муж Катеньки. [май 1894: ияр 5654: зу-л-каада 1311]
Здесь должна была быть
Глава ХЕР (XXVI),
изъятая самоцензурой
Глава ЦЫ (XXVII),
в которой время перетекает из
века девятнадцатого в век двадцатый
Киев — Наурская — Вишенки — Винница
[октябрь 1900; хешван 5661; раджаб 1318] Последняя осень века выдалась в России теплой. Впрочем, с летосчислением, как и столетие спустя, вышла путаница: многие полагали, что новый век уже наступил. Выразительная перемена дат породила уйму необоснованных надежд и еще больше необоснованных тревог. Конь бледный мерещился на российском горизонте, но чем чаще его поминали, тем менее страшным он выглядел. Русская интеллигенция вступала в пору замечательного бреда, в котором апокалипсис мешался с революцией, а кое-кто ссужал р-р-революционеров, будущих своих могильщиков, деньгами. Не избежал соблазна и Федор Иванович: вняв увещаниям Горького, тоже отстегивал от своих гонораров на дело борьбы рабочего класса.
Студенты Киевского университета Тимофей Осадковский и Иван Васильев были, конечно, в курсе сладко-тревожных ожиданий и сами не избежали их влияния. Казацкие дети Степан Петров и Ефрем Малыхин подобных глупых мыслей в голове не держали. Воображение дает сбой при попытке представить тесное общение не знающего азбуки Ефрема и претендующего на утонченность Тимофея Осадковского, который зачитывался poetes maudits. Правда, и с Иваном Тимофей едва ли нашел бы общий язык. Они, несомненно, сталкивались в университетских коридорах, но так и не познакомились — и, может быть, оно к лучшему.
Без пяти минут юрист Тимофей Осадковский придерживался либеральных взглядов, имел невысокое мнение о царе и склонялся к атеизму. Он был язвителен, но до того желчен, что сказанное им редко вызывало смех. Будущее России он видел в европеизации со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ванечка Васильев, студент первого курса историко-филологического факультета, был полной его противоположностью. Алексос № 8, хотя и подался в расстриги, сына воспитал в духе глубокой веры, а поскольку вера эта была православная, то включала в себя как важный ингредиент почтение к самодержавной власти и понимание ее как единственного возможного для России способа правления. Сын грека и еврейки, Ванечка Васильев без тени сомнения считал себя русским патриотом и с юношеским пылом рассуждает об особом российском пути; притом, признаться, не испытывал пиетета перед русским мужиком — существом, по уходящей народнической терминологии, исключительной духовной красоты. Ванечка полагал мужика главным тормозом развития страны и доходил в спорах до утверждения, что его следует не просвещать, а ломать через колено по методе Петра Великого. (Когда он горячился, становился заметен малороссийский акцент.) Но все это было на словах, потому что в силу доброго нрава сам Ванечка никого ломать не собирался. Поостыв, он обычно приводил примеры, на которые следует равняться мужику, и первым в ряду тех примеров стояло вольное казачество.
Наурским казакам Степану Петрову и Ефрему Малыхину эти ученые дефиниции, вероятно, показались бы полной тарабарщиной. Впрочем, оба кичились своими казацкими корнями и простого мужика тоже не уважали. На этом сходство Степана и Ефрема заканчивалось, и начинались различия, идущие с самого их происхождения. За Степаном стоял сплоченный род, да, почитай, по всему Тереку у нею жили свойственники: дом его был полная чаша, сами с хозяйством управиться не могли и нанимали батраков. Ефрема же, пятилетним, дабы легче было прокормить младших детей, отвезли к прадеду Егору. Изредка его навещал отец, нанявшийся на керосиновый завод в десяти верстах от Грозного. — являлся в промасленной рубахе, неизменно пьяный. С матерью Ефрем виделся редко; Маня так и не выучилась связно говорить по-русски, он ее отчаянно стеснялся.
Прадеда, глухого, неясно мычащего, он сперва сильно боялся; потом привык, перенял ремесло. Умер прадед позапрошлым летом, чуть-чуть не успев разменять последний в сотне десяток. Похоронив его, Ефрем подался на заработки и в Калиновской приметил Вареньку Авдулину, а поскольку он все-таки был сын Пашки Малыхина (и, значит, наследовал некоторую лихость), то без долгих разговоров умыкнул ее по горскому обычаю. Больших восторгов зять-голодранец у родителей невесты не вызвал, однако делать было нечего, и по тому же горскому обычаю вслед за похищением последовала шумная свадьба. На жительство молодые отправились в Наурскую. Там Ефрем быстро поставил дом на околице и зажил отдельно от родителей и младших братьев.
[ 1901] А после первых в двадцатом веке Святок женился Степан. Невесту с неказацким именем Христина, дочь путевого обходчика Кожинова, привез из-под Грозного. С приданым доставили две связки книг. «Ох, и хлебнет Степка горя с грамотейкой!» — судачили наурские бабы.
Свадьбу омрачила смерть деда. Накануне Филипп Лонгинович был хоть куда и в шутку, несмотря на хромоту, пытался плясать с молодухами, а тут за столом поник на плечо соседа. Решили, что старика сморил