[1906] Четвертый год Тимофей Осадковский был одним из частных поверенных графа Потоцкого. Мысли о самоубийстве остались в прошлом. Тимофей перегорел, смирился и уже не помышлял о мести тем, кто облапошил Григория Владимировича и сделал нищим его самого. Пожалуй, он хотел забыть об этих людях. И забыл бы, если бы не кругленький господин Ручейников, который навешал Тимофея при каждом удобном случае. Отношения между ними установились неожиданные. Казалось бы, Тимофей должен преисполниться благодарности, однако все сложилось с точностью до наоборот — Ручейникова он не любил, может быть, даже ненавидел.
Привыкший все обосновывать логикой, Тимофей терялся, когда пытался истолковать причину своей неприязни: потом как будто нашел. Кругленький господин Ручейников неустанно изъяснялся о качествах дворянской крови и так часто поминал родство с Бестужевыми, что давит повод усомниться в этом родстве. «Мы, русские дворяне...» — повторял он, карикатурно напоминая Тимофею отца с его генеалогическим копанием и попытками приспособить чужой герб к собственной судьбе.
Кроме того, неясные намеки, связанные с частыми поездками Ручейникова, привели Тимофея к подозрению, что тот совмещает службу у Потоцкого с деятельностью полицейского агента. Доказательств осведомительству не имелось, но хватило догадки — по натуральной либеральной манере Тимофей презирал все связанное с полицией даже предположением.
По мере распространения революционной лихорадки Ручейников все чаше пускался в рассуждения о евреях. «Попляшем мы, когда пейсатые вотрутся в правительство!» — повторял он, полагая в Тимофее близкого по мысли собеседника. А как-то объявил, что вступил в «Союз русского народа».
— Почему бы вам, Тимофей Григорьевич, не составить мне компанию? — сказал он. — Мы, русские дворяне, обязаны поставить заслон на пути жидов. Иначе не ровен час... Попляшем мы, ох попляшем, когда пейсатые возьмут бразды!
— Да я в общем... не знаю... — замялся Тимофей. — Я не люблю быть в обществах.
В его голове творилась неразбериха Воспитание обязывало сторониться евреев, а потеря Вишенок давала вескую причину их не любить. Но либеральный образ мыслей, которым он очень дорожил (как единственным, что осталось от прежней жизни), отрицал антисемитизм; к тому же корень российских бед Тимофей видел не в евреях, а (тут уж приходится повторяться) в самодержавии. Но прямо возразить Ручейникову он не решился.
Кругленький господин понял невнятный ответ по-своему: вел душеспасительные беседы, уговаривал...
В февральский день, может быть, в тот самый, когда Иван Васильев познакомился с Катенькой, Ручейников явился взбудораженный:
— Узнал, Тимофей Григорьевич, о ваших обидчиках!.. Хранят в усадьбе оружие, ироды! Хочу предложить вам нагрянуть туда...
— Куда — туда? — перебил его Тимофей.
— Да к обидчикам вашим! — удивляясь его непонятливости, воскликнул Ручейников. — Ежели сейчас выберемся, к ночи успеем. Нагрянем и сообщим, что все знаем, а от них, в оплату молчания, возьмем закладную на ваше имение... Это можно провернуть быстро, нотариус предупрежден и едет с нами. Вы вернете вотчину, и меня уж как - нибудь отблагодарите...
— А обидчики мои, что же, сбегут? — опять перебил его Тимофей.
— Не идиот же я! — азартно вскричал Ручейников. — Мои люди второй день ждут у поворота на Вишенки. Не беспокойтесь, они ничего не знают — темные крестьяне... Но уйти иродам не позволят! Полиция намерена арестовать их завтра, а нам бы сегодня успеть — и дело в шляпе! А наутро их возьмут с поличным...
Тень на лице Тимофея заставила Ручейникова замолчать.
— Вон! — взвизгнул Тимофей, чувствуя к щекам прилив крови. — Вон отсюда! Я чувствовал, ох как я чувствовал! Дрянь, сволочь, что вздумал мне предложить... Бестужевы в гробах переворачиваются, когда ты их поминаешь!..
Он схватил лежащую у печи кочергу. Ручейников осознал наконец, что происходит несообразное с его планами, и с превеликим проворством выкатился за дверь. Тимофей выскочил следом, но на оледенелом крыльце поскользнулся и, будто увидев себя со стороны — нелепого, с выбившейся из-под жилета рубашкой, с дурацкой кочергой в руке — остановился, швырнул свое орудие в снег и вернулся в комнату.
Утром хозяин дома застал его спящим за столом; рядом, среди пустых бутылок, валялся браунинг...
Что же до Ручейникова, то его распухшее тело обнаружили весной в овражке неподалеку от Вишенок.
Недолгие хозяева Вишенок сбежали неизвестно куда. Брошенное имение конфисковали и с надлежащей бюрократической процедурой пустили с молотка.
В марте, занимаясь в местечке Ильинцы делом о поджоге, Тимофей познакомился с семьей помещика Казимира Журавного и в три дня сделал предложение его дочери Юлии. В страстном желании изменить жизнь он убедил себя, что влюблен.
При сватовстве, к изумлению, узнал, что Юленька Журавному не родная дочь и что покойная его жена Александра Владиславовна когда-то носила фамилию Быховец, а еще раньше Заславская. Выходит, матерью Юленьки была его несостоявшаяся мачеха. Владислав Карлович Заславский давно умер, разоренное имение продали за бесценок. Вырученные деньги брат и сестра Заславские поделили поровну, после чего Станислав отбыл в Киев, а свою долю Александра Владиславовна употребила на постройку дома, в котором нынче жили Журавный с дочерью. Сам Журавный помещиком только числился; он служил управляющим на сахароваренном заводе (все того же графа Потоцкого), а свои десятины держал в постоянном закладе.
Венчались в винницком костеле капуцинского ордена. Неверующий Тимофей пристально разглядывал пунцовые гирлянды у подножия распятия и, полный отвращения к себе, криво улыбался. Престарелый ксендз заметил его гримасу и укоризненно покачал головой.
Зимой, не доносив до срока, Юленька родила в Ильницах мальчика, названного в честь прадеда Владеком. В жизни Тимофея появился смысл. [6 (19) февраля 1907; 5 адара 5667; 7 мухаррама 1325]
Глава ША (XXIX),
в которой сообщается о рождении
Леночки Малыхиной и Валички Васильевой,
сиротстве Васятки Петрова
и ни разу не упоминается о Владеке Осадковском