Их прихватили во время рутинной облавы на пристани, где они пытались наняться матросами на корабль (возможно, именно на этой пристани подрабатывал крючником Федор Иванович, прежде чем отправиться в Тифлис навстречу знакомству с Марией Шульц). Шла вторая неделя после вступления в город турок, кровожадность победителей сходила на нет. Когда один из аскеров, с дубленым крестьянским лицом, спросил у Коли, не армянин ли он, старший патруля, в мундире офицера Дикой дивизии, одернул подчиненного: не твоего, мол, ума дело. Их повели к тюрьме, по дороге остановились у табачной лавки; офицер зашел внутрь, патрульные переговаривались между собой, забыв о задержанных. Друзья переглянулись и — брызнули в разные стороны. Больше они не виделись никогда.
Вася перевел дух, лишь проскользнув в лабиринт рабочего пригорода. Узкая улочка раздваивалась; он двинулся налево, и грудь в грудь налетел на Кривошеина. Через пятьдесят лет, умирая — а умирал он, пожираемый раковой опухолью, в постели и много, много думал, когда боль отпускала, — Василий Степанович Петров часто вспоминал этот миг. Поверни он направо, и жизнь сложилась бы по-другому.
— Василий, — военлет сгреб его в объятия, — вот уж не чаял! А мы тут...
Что «тут», выяснилось, когда, пройдя грязными задворками, они спустились в сумрачный подвал, пропахший кислыми человеческими запахами.
— Это я. — сказал Кривошеин в темноту.
— Кого привел? — спросила темнота знакомым голосом.
— Это Вася Петров, из наших, проверенный человек.
— А-а... Здравствуйте, товарищ Петров.
Глаза Василия привыкли к темноте: он различил топчан и лежащего человека, который протягивал ему руку. Кривошеин зажег керосиновую лампу, и он узнал комиссара авиаотряда.
— Такие, брат, дела, — сказал Кривошеин. — Спешили с Борисом Яковлевичем сесть на «Туркмена», да угодили под турецкий обстрел. Ногу ему перебило... С тех пор здесь, а завтра собираемся к партизанам. Ты с нами?
Спустя двадцать часов изрубленное тело Кривошеина валялось на пыльной дороге, и молодой аскер развлекался, пиная носком сапога мертвую голову, которая упорно возвращалась в прежнее положение.
Они благополучно выбрались из города, но, к несчастью, наткнулись на шайку оборванцев, пожелавших проверить, что лежит на телеге под сеном (а лежал раненый комиссар), — и Кривошеин пристрелил главаря, а потом, когда на выстрелы явились аскеры, ценой своей жизни увел погоню в сторону. А Сай и Вася, ковыляя вдвоем на трех ногах, каким-то фантастическим образом встретились с партизанским связником, которого не знали в лицо.
Потом было еще много событий, и Василию тоже пришлось стрелять в людей — уже не понарошку, а целясь в сердце. В конце ноября поредевший партизанский отряд угнал у турок катер и направился в Астрахань. Ничто им не помешало, и даже норд на несколько дней поумерил пыл. [ноябрь 1918: кислев 5679; сафар 1337]
Глава ЕРЫ (XXXIII),
в которой гибнет Ефрем Малыхин,
умирает Тимофей Осадковский.
а Василий Петров стоит часовым
у кремлевского кабинета Ленина
Южный фронт — Наурская — Мариуполь — Ильинцы — Москва
[декабрь 1919: кислев 5680; раби I 1338] Вот ведь какая история. Не нарвись Сай на турецкую пулю, успей на пароход «Туркмен» — и в энциклопедиях писали бы о двадцати семи бакинских комиссарах. Тогда, возможно, остался бы жив Кривошеин — нетрудно представить его на льдине, спасителем челюскинцев, или в Испании, или на Халхин-Голе. или на Великой Отечественной, или, может быть, кончил бы он у стенки вонючего подвала в тридцать седьмом. И не оказался бы Вася Петров в Астрахани, не стал бы красноармейцем, а после боев за Царицын комотом с красным ситцевым треугольником на рукаве (то бишь командиром отделения в странной армии без воинских званий, но со знаками различия), и не был бы ранен во встречном штыковом бою под Курском, и не попал бы прямо из госпиталя по рекомендации все того же Сая, с которым опять пересеклись пути, на учебу в Объединенную военную школу РККА имени ВЦИК. В декабре девятнадцатого он приехал в Москву.
В этом месяце в станице Наурской пьяный поручик Добровольческой армии открыл бездумную пальбу вдоль улицы и застрелил Ефрема Малыхина. Хоронили Ефрема в богатом гробу, сработанном его собственными руками явно в расчете на какого-нибудь убитого красными офицера. Руководил погребением правильный Агафон. Мелания, мать Ефрема, кричала над трупом, мешая русские и турецкие слова. Жена Варвара, напротив, не проронила ни слова; дети, восьмеро, находились при ней, не хватало старшего сына Миши, который не успел прибыть из полка. Пашка Малыхин матерился на кладбище куда-то в сторону, где мерещились ему деникинские офицеры, обзывал их крысами и прохвостами... Его приструнили: в конце концов, Мишка служил у белых в той же Добровольческой армии (как и многие другие наурские казаки).
В этом месяце Иван Алексеевич Васильев, взвесив все за и против, перевез семью из относительно сытого Чермалыка обратно в Мариуполь. Катенька готовилась рожать, да к тому же округу наводнили вооруженные люди: каждую ночь засыпали со страхом. В пути им повезло разминуться и с белыми, и с красными, и с недобитыми петлюровцами, и с махновцами, ныне союзниками красных, и просто с бандитами без роду и племени.
В этом месяце, тридцатого числа Тимофей Осадковский почувствовал вечером сильный жар: виски как обручем сдавило. Назавтра он еще съездил в Липовец, получил в земотделе новогодний продпаек и потом уж окончательно слег. Ближе к полуночи Юлия Андреевна принесла ему в постель чай с малиной.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она. — Встанешь ли к столу? Дети ждут.
— Послушай меня... — Он сделал предупредительный жест. — Не садись рядом! У меня, Юля, сыпняк, надо бы прокалить всю одежду и постельное белье в доме. Занес я заразу...
— Может быть, простуда? — не совсем уверенно сказала Юлия Андреевна.
— Нет, сыпняк. Я еще до Рождества заметил в одежде... Знаешь, они, когда ползут во швах, выстраиваются в белые ниточки, как солдаты в колонну по одному. Я белье сжег, думал — обойдется... Отца Маркушевского пригласи, я исповедоваться хочу, пока мыслю ясно, а то потом, как умирать буду... (Юлия Андреевна охнула — вероятность такого исхода не пришла ей в голову!..) Перестань, Юля! — прикрикнул на жену Тимофей Григорьевич. — Я столько раз умереть хотел и умирал в душе столько раз, что за себя мне уже не страшно. Распорядись