Отец. А мы в сорок седьмом оказались в Румынии. Отец был начальником отдела кадров воздушной армии, уже полковником... Какая там была охота! Вальдшнепов били десятками, куропаток, на диких уток охотились. И что интересно: мы с Альбертом вовсю пуляли — Альберт стрелял отлично, ну, он был бывалый вояка, хотя на год младше меня, а вся грудь в медалях, под обстрелом снаряды возил... — а вот отец не стрелял никогда. Так, воздухом подышит, посидит у костра, и водку не пил... Но дичь готовил замечательно!
Мать. А Владислав Тимофеевич на охоту не ездил, а белку подстрелил, точно в глаз, как опытный охотник. Белка выбежала перед машиной на дорогу... (Выделанное немецким таксидермистом чучело этой несчастной белки до сих пор украшает стену комнаты моей дочери: белка бежит по куску полированной ветки: а на шею ей дочка — никакого уважения к семейным реликвиям — повесила нумизматическую редкость с ликом бедного царя Иоаннушки. — В.И.) Я хорошо помню тот день: возвращались из Сан-Суси. Не часто ведь куда-то съездили: я из-за своего туберкулеза очень плохо передвигалась... Папа нашел немецких врачей, мама всем после рассказывала, что при Гитлере они лечили чуть ли не самых главных фашистов, — чтобы показать, какие это были хорошие врачи... Из-за меня мы и в Тбилиси оказались: папа написал рапорт, чтобы его определили служить на юг... Вот и определили. Сначала мы жили на съемной квартире на Авлабаре, а потом нам дали две комнаты на Каспской, а в две другие позже вселились Петровы. О, еще та семейка у них была!..
Отец. Отца перевели из Киева... Когда они перебирались, я в Харькове учился в училище связи...
Мать. Так вот, приехала семейка: шестеро детей, громадная овчарка, кошка, птицы в клетках. Шум, гам! Мой папа такое не очень любил. В нем сохранились дворянские замашки, и в Германии, в благоприятной обстановке, они проявились. Жили на хорошей квартире, нормально ели, появились какие-то косметические принадлежности, о которых большинство и слыхом не слыхивало, он купил себе гражданский костюм, когда все ходили в военной форме, халат... ну и тому подобное. Он любил, когда на столе хорошая посуда — тарелочка такая, тарелочка этакая, нож для одного блюда, нож для другого, вилочки разные, дорогие бокалы... Мы снимали квартиру у немки, муж ее, подводник, погиб в Северном море, — так она счастлива была выставить все это на стол, когда поняла, что папа понимает толк в посуде. До нас у нее жил майор-украинец, он пил с утра водку и закусывал салом, которое резал на газете. Ну а папа с этой немкой вечерами на русско-польско-немецкой смеси обсуждал меню на завтра. И мне почему-то сейчас кажется, что у них был роман...
Отец. В общем, что касается Тбилиси, в двух комнатах семья польского шляхтича, а в двух цыганский табор. В туалет очередь надо занимать с утра, и даст Бог, к полудню попадешь. А потом еще я добавился: отец устроил мне направление в Закавказский округ, к себе поближе. И сам тут же уволился.
Мать. Странный был человек. Получил назначение на генеральскую должность и, не дождавшись звания, написал рапорт. Мой папа не мог поверить, что не было тайной причины...
Отец. А ведь не было. Летать он не мог, с бумагами возиться надоело, а на должности ему всегда было плевать. Он и ордена свои не очень ценил, терял вечно...
Мать. А мой папа, тот свой иконостас обожал и о карьере заботился. Да только... Какой ужас мы пережили, когда в пятьдесят втором, еще до смерти Сталина, из Америки пришло письмо от его брата Болеслава, который пропал без вести на оккупированной территории. Папа думал, что он погиб. А тут письмо, даже не письмо, а открытка, очень короткая. Ума не приложу, как она дошла и почему органы ее не перехватили. Мама достала ее из почтового ящика, как всегда растерялась и толком не поняла, чем это может грозить. Потом пришел с работы папа, вертел эту открытку так и этак... Всю ночь не спал, не ложился даже, а утром отнес ее в особый отдел...
Отец. Сообразил, что там и так знают, раз она пришла обычной почтой. Ясное дело: они ждали, как он поступит. Вполне могло быть, что эту открытку они сами и сварганили...
Мать. Ну, почерк брата папа помнил, наверное... Но в любом случае: какая там карьера!.. Папа опасность хорошо чувствовал. После войны ему предложили перейти в польскую армию, сразу полковником. Он отказался, а через два-три года многих из тех советских офицеров-поляков отозвали в СССР и отправили в лагеря. Вот, кстати, интересно: папа говорил по-польски, читал, книги покупал, вон тот же Сенкевич полный стоит, и характером был классический поляк: взрывной, горячий, вспыхивал чуть что. А говорил о себе и о нас как о русских — дома, без посторонних, когда не перед кем было... И нравилось ему, что свекровь у меня настоящая казачка.
Отец. Ох, а с женитьбой!.. Тогда не нужно было ждать месяцами: приходишь и тебя расписывают. Танина мама захотела, чтобы я показался ее родителям, то есть Ивану Алексеевичу и бабушке Кате. В апреле пятьдесят четвертого у меня был отпуск, мы с Таней поехали в Мариуполь и уже на месте решили зарегистрироваться. Объявили старикам, что идем в загс, а как раз заканчивалась Страстная неделя, и бабушка Катя стала упрашивать подождать хотя бы один день. Но мы не послушались, зарегистрировались двадцать четвертого числа, а деду с бабкой ничего не сказали. Но чтобы их не обижать, назавтра пошли якобы в загс, погуляли по городу, возвращаемся, а бабушка нас хлебом-солью встречает, и стол накрыт... Так старики и не узнали, что мы их обманули... Потом уж вместе с ними поехали в Тбилиси на собственную свадьбу. Вообще, должен заметить, ухаживать мне было очень удобно: свидания назначались на обшей кухне, далеко не надо было ходить... Там мы впервые увидели друг друга, там впервые поцеловались, и там твои пеленки сушились...
Здесь автору ничего не остается, как прервать диалог родителей и появится собственной персоной в главе Я. Но прежде глава Ю, которая кое-что