— Да я ж говорю, — пытался вклиниться Федька, — с торфом…
— Молчать! — взвизгнул Щеглов, замахиваясь тростью. — Я здесь власть!
Остановившись в тени арки, я присмотрелся. В этом молодом крикливом человечке проступало что-то до боли знакомое. Одутловатое лицо с бегающими глазками оставалось чужим, зато манеры выдавали прообраз с головой. Резкий разворот, откинутая пола кафтана — жест, скопированный у одного «товарища» с пугающей точностью. Картинное упирание рук в боки, выпяченный живот — любимая поза, когда тот чувствует себя хозяином положения. Презрительная усмешка, словно списанная с парадного портрета.
Даже голос. Эти скачки с баса на визг, растягивание гласных… Слишком точно для подражания. Это было кровное.
Порыв ветра сбил с Щеглова треуголку, обнажив вьющиеся волосы и хищный нос с горбинкой — заплывший жирком, но узнаваемый.
Как Меншиков. Бастард? Племянник? Байстрюк?
В голове сложилась неприглядная картинка.
Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь, герцог Ижорский, любимец царя. Официально — примерный семьянин, хотя история с Жанетт до сих пор отдает душком. Кто считал грехи его бурной молодости времен торговли пирогами? Сколько таких «воспитанников» он распихал по теплым местам, подальше от глаз двора, поближе к деньгам?
Потому и терпели этого идиота, игнорируя жалобы. Кровь не водица. Данилыч своих не бросает, пристроив родню к идеальной кормушке в Игнатовском.
И понятно, почему Алексей приблизил его. Цесаревич боготворит отца, копируя его во всем. У Петра есть Меншиков — друг, соратник, правая рука. Алексей жаждал своего «Меншикова». Появившийся Щеглов — с рекомендацией от Светлейшего, похожий, наглый, хваткий — идеально вписался в трафарет. Наследник купился, увидев в нем отражение легенды, и приблизил, надеясь вырастить верного слугу.
Кража казенных денег меркла перед истинным диагнозом. Кумовство. Самая страшная болезнь, когда должности раздают по анализу крови, а не ума. Когда вору прощают все, лишь бы он был «свой».
Убрать простого вора, зарвавшегося приказчика — задача тривиальная. Подставил, поймал за руку, сдал в Приказ тайных дел. Однако здесь маячила кровь Светлейшего. Сын — пусть и незаконный — второго человека в государстве.
Это война. Конфликт с фаворитом на пике его могущества. Тронув Щеглова, я получу врага в лице Данилыча. Он может улыбаться, пить со мной вино, но за родную кровь перегрызет глотку. Даже мне. Даже «покойному товарищу».
Щеглов продолжал визжать, упиваясь безнаказанностью:
— Я Светлейшему отпишу! Он вас всех в бараний рог согнет! В Сибирь! На каторгу!
Федька стоял, опустив голову. Ударить нельзя. Ответить нельзя. Перед ним барин, тень фаворита.
Терпеть? Позволить ублюдку рушить завод, запарывать сталь и унижать людей только из-за его происхождения?
Нет.
Перед глазами встало лицо Изабеллы, искаженное страхом.
Я строил этот завод не для прокорма очередного «птенца гнезда Петрова».
Я — Петр Смирнов, в «девичестве» Алексей Волков. Инженер. Я не боюсь шведов, саксов, царей и смерти. И уж точно не стану кланяться какому-то бастарду.
Пусть Меншиков обижается. Пусть Алексей злится. На моей земле, в моем доме будет мой порядок.
Глубокий вдох загнал гнев внутрь, переплавив эмоции. Пальцы скользнули по карману. Шаг из тени на свет.
— Афанасий!
Голос прозвучал спокойно, мгновенно перерезав истеричный визг управляющего.
Тот поперхнулся криком. Обернулся. Увидел человека в простой одежде, без шапки, уверенно идущего через двор.
— Ты кто такой? — рявкнул он, снова брызгая слюной. — Откуда вылез, холоп?
Я приближался, не ускоряя шага, сверля его взглядом. За пеленой бешенства в его глазах проступил страх маленького человека, осознающего свое самозванство. Он знал, что занимает чужое место, оставаясь тенью великого отца.
— Я тот, кто будет учить тебя манерам, — тихо произнес я, подходя вплотную.
— Стража! — взвизгнул Щеглов, пятясь и хватаясь за шпагу — бесполезную игрушку на его поясе. — Взять его! В кандалы!
Караульные у ворот дернулись, но на крыльцо уже вышел Орлов. Молча сложив руки на груди, он окинул солдат тяжелым взглядом.
Охранка замерла. Они знали Орлова. Знали Федьку. А этого крикливого павлина искренне ненавидели.
Щеглов остался один против меня.
— Ты не понял, Афанасий, — я навис над ним, давя авторитетом. — Твоя власть кончилась.
В его глазах мелькнуло узнавание. Не лица — мы не встречались раньше. Он узнал силу, породу, что есть у его «дядюшки», но которой обделен он сам.
— Кто ты? — прошептал он, бледнея.
Я подошел еще ближе. Щеглов попятился. Спесь слетела с него. Передо мной стоял испуганный мальчишка, заигравшийся во взрослые игры.
Я хмуро смотрел на молодого человека. Простой мужик в грубой куртке против барина в парче. Однако дрожал именно барин.
— Стража! — взвизгнул Щеглов, срываясь на фальцет. — Оглохли⁈ Взять смерда! В кандалы! На дыбу!
Трость тыкала в мою сторону, изображая перст судьбы, а я и бровью не повел.
Караульные у ворот мялись. Косясь на Орлова, застывшего на крыльце скрестив руки и с мрачным удовлетворением наблюдающего за сценой, они считывали безмолвный приказ. Полковник молчит — значит, так надо.
— Бунт⁈ — брызгал слюной Щеглов. — Измена⁈ Наместнику доложу! Всех сгною!
Тяжелая поступь Орлова, сбегающего с крыльца, прервала истерику. По-медвежьи надвинувшись на управляющего, полковник перехватил его локоть железной хваткой. Щеглов дернулся было, но тут же сник.
— Афанасий, — пророкотал Орлов ему на ухо. — Не ори. Горло простудишь.
— Ты… ты тоже с ними⁈ — задохнулся тот. — Предатель! Я тебя…
— Тсс. — Палец полковника коснулся губ. — Послушай меня, башка ты дубовая. Глянь на него. Внимательно глянь.
Кивок в мою сторону.
— Никакой это не смерд. И не холоп. — он понизил голос. — Это Смирнов. Тот самый. Генерал. Игнатовский барон. Живой.
Щеглов застыл. Рот открылся в беззвучном крике, глаза едва не выкатились из орбит. Взгляд метался по моей простой одежде, стриженой голове.
Кровь отхлынула от лица, превращая его в восковую маску.
— Врешь… — шепот сорвался с побелевших губ. — Врешь! Сгорел он! В Версале! Все знают! Молебны служили! Сам Наместник плакал!
Пальцы заплясали в мелком крестном знамении, ноги сами потянули тело назад.
— Чур меня! Призрак! Нечистая сила! Изыди!
— Материален я, Афанасий, — произнес я. — И чертовски зол.
— Врешь! — страх мгновенно переплавился в безумие. — Самозванцы! Заговорщики! Власть захватить хотите⁈ Вырядили мужика, думаете, куплюсь⁈ Стража! Ко мне! Рубите их! За веру, царя и Наместника!
Он метался, словно крыса в бочке с водой. Осознание, что в случае правды ему конец, гнало его вперед.