Что писать?
Для начал сообщить, что я очень рад, что Аня станет называть маменькой… маменьку.
И девчонка получит мамку (Анька, хоть и мнит себя большой, но мама ей все равно нужна), да и самой матушке в радость.
Гувернантку, которая прикидывается горничной, слушаться. Хорошие манеры еще никому не мешали, если что — Анька потом и меня поучит. Взрывать больше ничего не нужно, здесь я согласен. Если понадобится — взорвем что-нибудь вместе.
Пора бы уже о шимозе задуматься, но это не к Аньке. Иначе она ее точно изобретет.
С Чеховым о его здоровье говорить не стоит — он сам все прекрасно знает. Еще знает, что болезнь у него неизлечима. Может обидеться.
Уже не для Ани — а для себя. Не уверен — я же не врач, а поездка на Сахалин не усугубит ли состояние здоровья великого писателя? Может, попытаться его отговорить?
Допустим, отговорим, но напишет ли тогда Антон Павлович свои пьесы? И свои рассказы, которые считаются лучшими? Эти не напишет, напишет что-то другое. А если так — и от смерти в сорок четыре года мы Чехова не убережем, и «Попрыгунью» с «Палатой номер 6» он не напишет? Не знаю. Надо подумать.
Со сборниками рассказов на иностранных языках — я только за. Ответить Ане, что соглашаемся на первый вариант. Не исключено, что Крепкогорского придется убить, а стану ли я его воскрешать? Мне уже поднадоел и Крепкогорский, и Вася Кузякин.
Пусть Суворин занимается публикацией только тех рассказов, которые уже готовы. Не станем впрягаться в кабалу, пусть она и деньги приносит.
Если издавать брошюрками — хватит книжечки на три-четыре. Напишем еще — переведут и напечатают дальше. Пусть он готовит вариант договора, ты посмотришь и переправишь мне. Думаю, что можем отдать ему авторские права года на три, не больше.
И о графе Толстом нужно ответить. Пусть Аня скажет Суворину нечто дипломатичное. Типа — Максимов с Артамоновым и рады бы встретиться, но очень стесняются. Еще не хотят отрывать великого писателя от его дел.
В реальности же не вижу смысла в нашей встрече. Вот, ежели бы я млел от творчества Льва Николаевича, мнил бы его Учителем, то да. Купил бы с десяток книг, взял автографы, потом бы их всем показывал. Дескать — какой я крутой! Так не люблю я книги с автографами. Поговорить о смысле жизни, о необходимости работать над собой, о том, что нужно писать о насущных проблемах, вскрывать язвы общества? Так я про то и так знаю. Ладно, если бы на самом деле литература что-то вскрывала, помогала. Но ведь в мире ничего не меняется — хоть запишись. Вот, разве что, фантастика влияет на будущее.
Глава 20
Колье Марии-Антуанетты
Выходя из дома, едва ли не нос к носу столкнулся со старухой-нищенкой, в рваных тряпках и огромных мужских сапогах.
— Бабушка, тебе что? — нелюбезно спросил я.
Нищие у нас на паперти стоят, я их всех в личность знаю — два горьких пьяницы, а еще три старухи, которые живут одни, без детей, но идти в богадельню не желают. Старух-то жалко, пьяниц не слишком, но все равно, все подают. У меня даже медные денежки для походов в церковь всегда имеются. Что мне копейка или семишник? А нищему это два, а то и четыре фунта хлеба. Обычно, после службы, им накидывают столько, что бабкам хватает и на хлебушек, и на жидкий супчик, а пьянчугам на их собственные надобности. Но по дворам в городе ходить не принято, неприлично.
Но эту нищенку я не помню. Но явно, что не крестьянка. Может, из другого прихода? Верно, придется дать хоть пятачок или двугривенный.
Завидев меня, бабка бухнулась на колени.
— Иван Александрович, прости меня, дуру старую…
Ё-моё! Так это же моя беглая кухарка. Когда же успела состариться? Понимаю, она и была-то немолода — лет пятьдесят, но сейчас выглядит на все семьдесят.
— Виноватая я! Пять лет ни капелюшечки в рот не брала, а тут решила подарки твои обмыть… Сама не помню, что было. Не ведала, что творила.
Прежде, наверняка пожалел бы старую женщину, бухнувшуюся на колени, почувствовал бы, что неудобно, но сейчас, запирая на замок входную дверь (Фросе я запасной ключ дал или нет?) деланно-равнодушно пробурчал:
— Я тебе не отец родной, не сват и не брат. Решила в запой уйти — дело твое. Зла на тебя не держу — ступай себе с богом. Да…
Покопавшись в карманах, наскреб там какой-то мелочи. Высыпав ее в руки женщины, наставительно произнес:
— Не заслуживаешь, но я, человек честный. Это твой расчет.
— Иван Александрович, не губите! — заверещала кухарка так, что ей отозвалась испуганная Манька. — Помру ведь я, ей-богу помру! Кто же меня на службу возьмет? Бей, хоть насмерть убей, не гони только. С голоду сдохну, как собака какая.
— А я здесь при чем? — отозвался я, пытаясь вырвать свою ногу из захвата. — Я к тебе, как к приличному человеку… То есть, как к порядочной женщине. А ты мне чем отплатила? Болталась где-то, пьянствовала.
— Так бес попутал!
— Бес попутал — с него и спрашивай. Пусть тебя бес на службу устраивает. А место у меня занято. И давай-ка, уматывай со двора.
Добром уходить не желала. Пришлось ее поднимать, довести до калитки, а потом уже вытолкать со двора.
Экс-кухарка опять плюхнулась на колени и принялась выть.
Но я уже не прислушивался к ее воплям, а просто ушел. К исправнику нужно зайти, а потом уж к себе.
Шел, а на душе кошки скребли. Вот, если на самом деле с голода старуха помрет? Худо-бедно два, если не три месяца у меня проработала, горя не знал. Стряпала хорошо. Даже получше, чем Фрося. Честно — приди Татьяна на неделю раньше, простил бы. Поорал бы немного, повоспитывал. Ну да, пьянствовать — это плохо, но кто безгрешен? А теперь что? Ефросинью я точно не выгоню, у девки ребенок. Да и нечестно будет, если крестьянку прогоню, чтобы вернуть старую пьянчужку. И что с Татьяной? В богадельню ее не возьмут, не настолько старая. И в кухарки, тем более. Город у нас маленький, о пьянстве ее все уже знают.
Как она вообще умудрилась столько лет у прежних хозяев прослужить? Если только, по старой памяти (она же у них крепостной была),