Я схватил чернильницу — тяжёлую, серебряную, с гербом Остервальдов — и швырнул в стену.
Стекло взорвалось. Чёрные брызги полетели, как слёзы. Я ведь больше не умею плакать. Я разучился.
Следом — стул. Потом — подсвечник. Потом — всё, что попадалось под руку.
Потому что боль внутри была сильнее, чем долг. Сильнее, чем гордость. Сильнее, чем имя, которое я ношу, как цепь на горле. «Остервальд». Я дёрнул ворот, словно пытаясь его ослабить. Словно это даст мне право на вдох.
Я подошёл к шкафу — тому самому, что не открывал с момента смерти отца. Тут были летописи семьи и прочее, что вызывало у меня отвращение.
Отец всегда держал на замке, словно оберегая сокровищницу. Он всегда кичился памятью предков, их деяниями и гордился тем, что он — Остервальд. Он хотел, чтобы я тоже гордился этим.
Я вспомнил, как однажды стоял десятилетним мальчишкой и знал, что там спесь, гордость и презрение, облачённое в буквы. Один раз я зашёл в кабинет. Отца не было, но шкаф был открыт. И я решил подойти к нему и посмотреть, что там. Просто детское любопытство.
«Не трогай! Рано тебе ещё!» — слышал я в памяти голос отца. А створка приоткрылась его рукой.
Но сейчас я уже не десятилетний мальчик.
Я открыл его, просто вырвав створку. Схватил с полки первую книгу, которую видел в руках отца тысячу раз. Серая обложка. Потрёпанная. Без названия.
И в ярости швырнул её в стену.
Книга ударилась об стену, упала и раскрылась. Я хотел взять следующую, но замер, видя что-то, чего не ожидал.
Я бережно поднял книгу, глядя на вырезанные страницы. Мой взгляд упал на нож для конвертов, лежащий на столе. Страницы аккуратно были вырезаны в форме прямоугольника, а в этом прямоугольнике — портрет в золотой рамке. В лёгкой ажурной золотой раме и сухой цветок. Портрет первой жены моего отца. На полях слова, написанные его рукой. Его почерк. Ровный, чёткий. «Люблю тебя… Я не могу без тебя…. Ты для меня всё…».
Я сглотнул, глядя в её счастливые смеющиеся глаза, на её ямочки на щёчках. И память тут же воскресила образ отца, стоящего возле окна с этой серой книгой в руках. Его рука, которая складывала её на полу, как только я входил. Ключ, который проворачивался в замке, словно запирая тайну.
Тайну его сердца.
Он всю жизнь любил свою первую жену.
«Сынок, послушай. Люди — это ресурс!» — звучал его голос. И в этот момент я помню книгу в его руках. Эту самую.
Даже будучи женатым на моей матерью — он молился на эту женщину.
Он не женился после её смерти не потому, что «наследник есть». А потому что сердце его уже было похоронено.
Я сглотнул и поднял глаза на портрет отца. Холодный, гордый герцог смотрел на мир презрительным взглядом, как и положено Остервальду.
— Ах ты… Старая циничная тварь, — прохрипел я, поднимая глаза на его портрет над камином.
Холодный. Гордый. Бесстрастный.
Как будто он и правда верил в то, чему учил.
Мои пальцы сжали книгу так, что кожа на костяшках побелела.
Чешуя вспыхнула по предплечью — не от гнева. От боли. От осознания.
Он учил меня не любить.
Потому что боялся, что я узнаю правду: любовь — это не слабость. Это приговор. Он сам любил. Сам страдал. Сам прятал свои чувства. И не позволял этого делать мне.
— Ты рассказывал сыну о том, как важно смотреть на людей как на вещи, наказывал за слёзы, за то, что он привязывался к людям, а сам… — У меня не хватило слов, чтобы выразить всё возмущение.
Я сделал шаг вперёд, хрустнув какой-то статуэткой с каминной полки.
— …Часами сидел или стоял с книгой, в которую поместил портрет своей первой жены! — прорычал я. — Любимой жены! Вот почему ты не женился после смерти мамы. Ты получил наследника и решил оставить всё как есть. Ты не любил её никогда не потому, что она — человек. А потому что ты любил другую! И при этом сам учил никого не любить!
Я опустился на пол. Обхватил голову руками.
И впервые за всю свою жизнь не сдержал рёва. Он вырвался из груди, как пламя из пасти, и стены задрожали. Чешуя расползлась по лицу, по шее, по рукам — не как защита. Как признание. Я больше не герцог. Я — зверь, который любит. И это — мой приговор.
— Ты знал, — прошептал я, голос дрожал, как у того самого мальчика, что рыдал над Мартой. — Ты знал, что такое любовь. И всё равно заставил меня поверить, что это — позор. Что любить человека — это позор для дракона. Ты не просто прятал любовь. Ты совершал ересь. Тайный культ одной женщины — в доме, где люди — ресурс.
Пусть она ударит меня. Пусть разобьёт мне лицо. Пусть назовёт меня предателем, монстром, тварью. Я заслужил. И если это единственный способ, чтобы она снова увидела во мне человека — я встану перед ней и скажу: «Бей». Потому что лучше её ненависть, чем её равнодушие.
Я поднял глаза на портрет отца. Чернила стекали по нему, словно слёзы. Казалось, что сейчас он плакал чёрными слезами.
Теперь я знаю правду. Дракон способен любить, даже если нет истинности.
Любовь — это не позор.
Почему я узнал об этом только сейчас, когда любовь превратилась в одержимость?
Глава 73
Я чувствовала себя в ловушке. Даже Джордан солидарен с мужем! Даже он!
Но ведь это не на их совести будет смерть ребенка! Не на их, а на моей! На моей! И не им, а мне с этим жить!
Я чувствовала, как внутри все рвется. До боли, до хруста.
«Если боги дали вам этот дар, так помогайте! Помогайте людям!» — звенел в голове голос отца девочки.
Внезапно послышались шаги. Ключ в замке провернулся, и дверь открылась. На пороге стоял Дион.
Он вошел в комнату и запер дверь на ключ.
— Я… я не хочу тебя видеть, — прошептала я.
Он щелкнул запонками и бросил их на пол, а потом снял с себя камзол. И тоже швырнул на пол,