А потом — вспышка.
Белая, слепящая, будто нить в храме Судьбы, вспыхнула внутри неё. Я закричала — не от боли, а от того, что боль стала наслаждением, а ненависть — жаждой.
И я увидела её — золотую, пульсирующую, обвивающую мою тонкую нить, как змея, что ждала этого момента тысячу лет. Он не просто брал меня. Он сплетал эти нити еще сильнее.
Он замер. Только пальцы впились в её спину. Его дыхание сбилось. Глаза закрылись. И в этом молчании — в этом коротком, дрожащем выдохе и глухом стоне — я почувствовала всё: его одержимость, его страх, его разрушительную, животную потребность во мне.
А потом наступила тишина, в которой я слышала два сбившихся дыхания. Его и мое. И в этой тишине я впервые почувствовала: он не герцог. Не дракон. Просто мужчина, который боится, что потерял последнее, что имело значение.
И в этой тишине, среди разбросанных жемчужин и разорванной рубашки, между нами впервые не было стены.
Он отстранился. Не отпустил — просто замер. Его лоб упёрся в мой, его дыхание — горячее, прерывистое, как у раненого зверя.
— Теперь ты можешь говорить, — прошептал он, нежно проводя пальцами по моей щеке и касаясь губы. — Говори. Всё, что хочешь.
Глава 75
Я молчала. Потому что впервые за всё это время не было слов.
Была только боль.
И странное, предательское тепло — там, где его сердце билось в такт моему.
Я не сказала «прощаю».
Но я не вырвалась.
Он тоже молчал, словно всё понял. Что у меня кончились слова, что во мне сейчас почти не осталось боли… Поэтому он просто обнял мое дрожащее тело и положил мою голову себе на плечо.
— А теперь, — послышался шепот. — Прости меня… За то, что я ничего не смог сделать… За то, что ничем не мог помочь… За то, что побоялся лишний раз днем взять тебя за руку, потому что это причиняло мне боль… Я боялся, что разревусь, как мальчишка… Что я не выдержу этой боли… А ночью… Ночью я мог плакать… Темнота скрывает слезы… И их никто не видит…
— Ненавижу! — полушепотом вырвалось у меня, и его чешуя вспыхнула алым, как раскалённое железо.
Он не отстранился. Наоборот — прижал меня к себе сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как его кожа горит от моих слов. Но потом… потом я замолчала.
Просто смотрела в его глаза. И чешуя на его шее стала мягкой. Почти тёплой. Почти человеческой. Он задрожал. Не от желания. От страха. Потому что впервые за всю свою жизнь позволил кому-то увидеть себя настоящего.
Он отнес меня на кровать, накрыл одеялом, своей рукой.
Я прикрыла глаза, словно пытаясь осознать это сплетение нитей. Словно это был был клятвенный ритуал, который мы не просили, но совершили. И теперь мы оба — пленники. Он — пленник моей боли. Я — пленница его одержимости.
Навсегда.
Он спал. Дышал ровно, как зверь, нашедший убежище. Я осторожно выскользнула из-под его руки. На простыне остались следы — не крови, не страсти. Слёз. Моих. Его. Невидимых, но настоящих.
Я достала из коробки платье, заколола волосы и тихо открыла дверь ключом. Я знала. Карета все еще ждет. И я боялась опоздать.
— Мадам, — послышался голос Джордана. — Вы…
Он смотрел на меня, а потом на открытую дверь, в которую задувал снег.
— Вы хоть шубу наденьте… — сдался дворецкий, обрушивая на мои плечи шубу. — И я прошу вас… Будьте осторожны… Я понимаю, что не будь вы собой, вы бы никогда не стали спасать старенького дворецкого… И понимаю, что вам тяжело отказать, особенно когда речь идет о ребенке… Но, прошу вас… Будьте осторожны…
Я смотрела в его глаза.
— Ты прав, — прошептала я.
Я вышла на улицу, кутаясь в шубу. Дворецкий выглянул и, перед тем как закрыть дверь, посмотрел на карету.
Я же спешила по снегу к ней.
— Я тут! Можем ехать! — прошептала я, видя, как открывается дверь. Лицо мужчины оживилось.
— Трогай! — закричал он кучеру.
Глава 76
Карета мчалась, будто сама чувствовала, что время уходит. Я прижималась к спинке, стараясь не дрожать, но пальцы предательски подрагивали, будто всё ещё держали ту нить, что ускользала сквозь пальцы, как дым.
Рядом нервный отец сжимал медальон с портретом дочери так, что костяшки побелели. Его дыхание было прерывистым, почти судорожным. Он не просил — он требовал чуда. А я… Я знала, что чудес не бывает. Есть только цена. И я уже платила её слишком часто.
— Скажите, что все будет хорошо, - неожиданно произнес он.
Я замерла. Я не могла этого сказать. Я не знала, как будет. Поэтому вздохнула и произнесла:
— Я сделаю все возможное, - прошептала я в надежде, что эти слова хоть немного утешат его.
Карета ехала недолго. И вот она въехала в красивые ворота, а я увидела двухэтажное поместье.
Мне галантно помогли спуститься с подножки, а чужой дворецкий открыл мне дверь. Запах здесь был чужим. И я сразу это почувствовала.
— Сюда, мадам, - послышался голос служанки, а я спешила по лестнице, глядя, как быстро мелькают ее черные туфли. — Вот сюда…
Я вошла в спальню, чувствуя запах лекарств. О! Этот запах я узнаю из тысячи. Сразу вдруг стало гадко, словно хотелось их выплюнуть.
Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, и в полумраке лицо девочки казалось восковым. Я услышала тиканье часов — медленное, неумолимое. Как будто судьба отсчитывала последние секунды.
Мать девочки сидела, словно вырезанная из воска. Её глаза были сухими, но в них пустота, глубже любой могилы. Она не плакала. Плакать — значит верить, что есть шанс. А она уже сдалась. Только пальцы, худые, как ветки, всё ещё цеплялись за детскую руку, будто боялись, что, если отпустит — душа улетит навсегда.
— Мадам, Виолетта с детства слаба здоровьем… И сегодня ей стало еще хуже… - сбивчивым шёпотом прошептала хозяйка, а я уловила едва заметный запах её духов. Она отошла в сторону, прижимая к