— Мы уже говорили, разве нет? — Сирхан разглядывает внезапно образовавшуюся в комнате пустоту, как после удаления зуба, столь же красноречивую, сколь и всяческая захламленность. Он щелкает пальцами, и за спиной у него материализуется замысловато украшенная скамейка из прозрачного синего полезного тумана. Он садится. Пускай сама себе чего-нибудь наколдует, по вкусу, думает он.
— Oui. — Она засовывает руки в карманы рабочего комбинезона — очень далекого от ее обычного стиля — и прислоняется к стене. С виду она так молода, будто всю свою жизнь носилась по галактике на скорости, близкой к световой, но в ее позе чувствуется древняя усталость и гнет многих жизней. — Твоя мать за огромную работу взялась, и уж поверь, ее лучше сделать. Ты давным-давно предложил нам помощь, с этим хранилищем архивов. Важно сейчас дать делу ход — через предвыборную кампанию, да, иначе как донести до каждого избирателя, что необходимо переместить целую цивилизацию в очень сжатые сроки? Так почему сейчас ты не хочешь помогать?
Сирхан скрежещет зубами.
— Почему? — эхом откликается он.
— Ну да. Что случилось? — Сдавшись, Аннет создает себе стул из запасов тумана, что вихрятся под потолком. Усевшись, она смотрит на Сирхана в упор. — Такой вот вопрос.
— Я ничего не имею против ее политических махинаций, — напряженно отвечает он, — но ковыряться без спросу в моей личной жизни…
— Ковыряться в личной жизни? Ты о чем? — Аннет смотрит непонимающе.
— Как будто ты не знаешь. Зачем она вчера вечером подослала ко мне эту шлюху?
— Кого? — Взгляд тети становится еще более обескураженным. — Ты о ком?
— Об этой бесстыднице Рите! — выплевывает Сирхан. — С чего она взяла, что может… и вообще, если это была такая попытка сводничать, то это настолько неправильно, что…
— Да ты с ума сошел! — Аннет качает головой. — Мать просто хотела, чтобы ты чуть получше узнал ее агитационную команду и помог с планированием программы, а ты вот так вот сорвался. Ты очень обидел Риту, ты в курсе? Она же наш лучший специалист в составлении материалов и поддержании веры, а ты с ней, по ее словам, обошелся грубо. И за что, спрашивается?
— Она кто? — спрашивает он пересохшими губами. — Я-то думал, это…
Тут ему крыть решительно нечем. Ему совсем не хочется озвучивать мысль до конца. И эта прости-подвинься — участница предвыборной кампании его матери, а вовсе не какой-то мудацкий план сделать из него мачо? Это что, какое-то чудовищное недоразумение?
— Думаю, тебе стоит перед ней извиниться, — холодно замечает Аннет, вставая.
Его голова идет кругом: перед его внутренним взором прокручиваются записи с вечеринки с точки зрения остальных присутствующих. Увиденному остается лишь поразиться — даже стены, кажется, мерцают от неловкости.
— Научишься нормально обращаться с женщинами — тогда поговорим, — неприятным назидательным тоном изрекает Аннет. — А пока…
Она встает и идет из комнаты, оставляя Сирхана наедине с осколками его разбившегося гнева. Пораженный и оцепенелый, он пытается снова сосредоточиться на своем проекте.
Это взаправду был я? Неужели со стороны все выглядело ТАК?
Дерево плана медленно вращается пред ним, широко разбросав голые ветви, готовые налиться плодами-узлами инопланетной межзвездной сети; осталось лишь убедить ИИНеко проспонсировать его экспедицию в сердце тьмы — в глубокое великое ничто.
Был когда-то Манфред стаей голубей. Он рассеял свой экзокортекс по множеству птичьих мозгов, клевавших себе яркие факты и испражнявшихся полупереваренными выводами. Переход назад, в человеческую форму, сопровождается неизъяснимо странными ощущениями (даже с отключенными половыми драйверами, он пока не привык, что у него всего одно тело). И дело не ограничивается постоянной болью в шее из-за попыток посмотреть левым глазом за правое плечо. Манфред лишился навыка составлять запросы и поисковые потоки для связи с базой данных или роботом-кустом, и теперь вместо этого просто пытается разлететься во всех направлениях, что обычно заканчивается падением.
Но это не особо досаждает. Масх с комфортом устроился за столом темного дерева на пивной веранде бара, поднятого откуда-то, наверное, из Франкфурта, близ руки — кружка-литражка, полная жидкости цвета поросячьей мочи, ухо приятно щекочет успокаивающий шепоток множества ручейков знания. Львиная доля его внимания сейчас уделена Аннет, сидящей напротив и разглядывающей его, — она чуть хмурится, но ни участие, ни приязнь не спрячешь. Они уже почти треть столетия жили своими жизнями, ведь она тогда решила не выгружаться вместе с ним, но его все еще сильно тянет к ней.
— Сделай что-нибудь с этим мальчиком, — сочувственно говорит она. — Еще немного — и он крепко подведет Эмбер. А без Эмбер нам придется туго.
— Да я и с Эмбер собираюсь кое-что сделать, — замечает Манфред. — Почему ты не сказала ей о моем появлении?
— Ну, сюрприз же… — Аннет почти дуется. С момента своего перевоплощения он еще не видел ее такой, и в нем просыпаются теплые воспоминания. Он тянется через стол и берет ее за руку. — Знаешь, пока я был стаей, у меня не было возможности по достоинству оценивать прелесть людей… — Он гладит ее по запястью, она отстраняется — не сразу, без спешки. — И, да, я думал, ты справишься без меня.
— Да брось ты, — качает головой Аннет. — Она твоя дочь, забыл? Неужели ты совсем растерял свое фирменное любопытство?
— Будучи стайкой птиц? — Манфред клонит голову вбок так резко, что шея жалобно скрипит. Он морщится. — Да, наверное. Сейчас немножко вернулось, но Эмбер, по-моему, успела обидеться на меня.
— Что возвращает нас к первому пункту.
— Я бы извинился, но она же решит, что я пытаюсь ею манипулировать. — Манфред отхлебывает пива. — А ведь так оно и есть. — В его голосе сквозит грусть. — К кому в этом десятилетии ни подамся — все как-то не так. И одиноко что-то.
— Ладно, не грузись. — Аннет тянет руку назад к нему. — Рано или поздно все вернется на круги своя. А пока удели силы работе. Все эти дела с выборами становятся насущнее некуда.
Манфред вдруг с уколом чувств осознает, что ее французский акцент, бывший некогда таким ярким, почти исчез и сменился заатлантическим растягиванием слов. Он слишком долго не был человеком — и за это время дорогие ему люди сильно изменились.
— Раз гружусь, значит, сам того хочу, — говорит он. — Даже шанс проститься с Пэм — и тот профукал. Все шансы — с той самой стычки в Париже с мафией, наверное… — Он как-то неловко пожимает плечами. — Ох, да у меня никак старческая ностальгия прорезалась.
— Не у тебя одного, — тактично говорит Аннет. — Теперь с людьми крутиться — что по минному полю ходить. У человечества долгая, слишком долгая история, и теперь нам всем приходится продираться через целые чащи непонимания… никто ведь притом не в