Даже пристально изучив этот квазирелиз, Манфред не находит ничего подозрительного. Ну да, он занимается именно тем, о чем сказано, и вообще хотел повстречать внештатного церэушника как раз для слива чего-то подобного в сеть. Они обсуждают всю историю, пока Масх намыливает Аннет спину в ванной.
— Не понимаю, до чего они докопались, — дается диву он. — Никаких триггеров для этих ребят там нет, если не считать сам факт нашего совместного пребывания в Париже. И ты ни в чем не ошиблась — всё, как я и хотел.
— Mais oui. [40] — Морской змейкой Аннет ловко разворачивается и откидывается назад, погружаясь в теплую мыльную воду. — Я тебе об этом и толковала, да вот только ты меня слушать не хотел.
— Теперь, как видишь, слушаю. — Капельки конденсата покрыли линзы «умных очков» Масха, и глядеть сквозь них — все равно что через лазерный калейдоскоп. — Аннет, прости, что втянул тебя в это. Я могу устроить все так, чтобы тебя это не затрагивало.
— Ну уж нет. — Она присаживается, подается вперед, глядя на него со всей возможной серьезностью. — Я же сказала тебе вчера — хочу стать твоим доверенным лицом. Не думай! Соглашайся!
— Да зачем мне доверенное лицо? Я нигде не задерживаюсь и не берусь под контроль — это, считай, мое кредо.
— Тебе, может, толковый менеджер и ни к чему, но твоим компаниям он нужен как воздух. Сколько у тебя там исков, вагон и маленькая тележка? У тебя нет времени с ними возиться, сколько бы их ни было. ЕС упразднил капиталистов, но доверенные лица по-прежнему в ходу. Так что соглашайся.
Что ж, здесь было над чем поразмыслить.
— Знаешь, — признался Манфред, — система компаний ведь может быть продана.
— Ну так отлично! — с энтузиазмом откликается Аннет. — Как думаешь, кто ее купит? Москва? Госсовет по восстановлению закона и порядка?
— Я подумывал пристроить ее Итальянской коммунистической партии. Мне так или иначе потребуются средства для развода, ну и кое-какое багажное дельце закрыть, но все не так просто. Кому-то придется управлять этой бесовщиной — кому-то, кто понимает, как сопрячь централизованную систему планирования с капиталистической экономикой. Тут очень пригодился бы сисадмин с опытом работы в транснациональной корпорации, а если бы его вдобавок интересовал поиск новых путей и средств сопряжения предприятий централизованного планирования с миром вообще… тогда бы это точно был наш клиент. — И тут Масх фокусирует взгляд на ней: догадка коробит его. — Хм, слушай… тебе что, и правда будет интересно?..
В Риме жарче, чем в пригороде Южной Каролины в День благодарения; в воздухе разлит запах работающих на метане «шкод» с нотой запеченного зноем собачьего дерьма. Машины — компактные концепт-кары диких расцветок — раскатывают по аллеям, ныряют в туннели и снова выныривают: ни дать ни взять растревоженный пчелиный улей. Судя по всему, тестирование на прочность их электронных систем управления здесь что-то вроде неофициального вида спорта, и это при том, что бортовые компьютеры в тех же «фиатах» издревле славились тем, что были сляпаны и прошиты абы как.
Манфред выступает из-под сводов Термини, главного вокзала Рима, моргая, словно филин, от пыли и зноя. «Умные очки» методично скармливают ему справочный материал о людях, что жили здесь еще в пору старой республики. История подстерегает его на каждом шагу: очки подключились к туристическому порталу и уймутся не скоро, но у Манфреда нет сил их переключать. Минувшие выходные вымотали его, он словно серая тень былого себя: ветром дунешь — унесет. За весь день ему на ум не пришло ни одной сносной идеи для патентования; для утра понедельника, в которое предстоит аудиенция у экс-министра экономики и вручение подарка, способного устроить министру повышение, а Манфреду — свободу от настырного пристава Памелы, расклад не самый лучший. Но Масх не печется о своем самочувствии — ему приятно осознавать, что Аннет теперь на его стороне.
Встретить экс-министра сразу, лицом к лицу, Манфред не чает. Все, с чем ему пока что доводилось иметь дело, — лощеная аватарка в костюме-тройке, смоделированная под всякого рода публичную активность. Потому-то, подходя к заляпанной побелкой двери и звоня в колокольчик, Масх никак не ожидает, что навстречу ему выйдет этакий Аполлон Тианский в довольно-таки рисковых анатомически-рельефных бриджах и кожаном берете.
— Э-э… добрый день. Я на встречу с министром, — говорит с осторожностью Масх. ИИНеко, сидящая у него на плече, пытается перевести его слова и разражается какой-то чехардой из торопливо-переливчатых слогов. На итальянском, шутка ли, даже простое приветствие звучит так, будто куда-то опаздывает.
— Я из Айовы, пойму и так, — говорит загадочный привратник-культурист. Просунув большой палец за край кожаного ремня, он ухмыляется в усы: — А что за повод? — Тут же, обернувшись, он кличет через плечо: — Джанни, к тебе гости!
— Повод сугубо экономический, — не сходя с осторожно-удивленного тона, сообщает Манфред. — Вернее, суть в том, что я пришел положить всякой экономике конец.
Аполлон, подобравшись, пятится от двери, и тут из-за его могучих плеч выныривает министр собственной персоной.
— О, синьор Масх! Все в порядке, Джонни, я ждал его!
Джанни, живчик-коротышка в белом пушистом халате, хватает Масха за руку — и без церемоний тащит за собой.
— Пожалуйста, проходите, друг мой! Уверен, дорога вас утомила. Джонни, принеси-ка джентльмену что-нибудь освежающее! Вы предпочитаете кофе или что-то посерьезнее?
Считаные минуты спустя Манфред уже тонет в жутко мягком кресле, обивка коего сделана из воловьей кожи цвета топленого молока. Кружка дьявольски крепкого эспрессо дымится, нетвердо пристроенная на коленку, а сам Джанни Виттория распинается перед ним о трудностях создания постиндустриальной экосистемы на руинах бюрократического аппарата, корнями уходящего в эру твердолобого модернизма двадцатых годов. Джанни — человек-аттрактор в хаосе поделенной на фазы итальянской политики, своего рода оракул-левак. Он — бывший профессор, специалист по марксистской экономике, и все его идеи пропитаны разящим не в бровь, а в глаз гуманизмом. Все, в том числе и его заклятые враги, в один голос твердят, что Джанни — один из лучших политических теоретиков эры развала Евросоюза. Его интеллектуализм не позволяет ему, наплевав на средства, взойти на самый верх