— Просто подумай обо всех тех, кто не сможет приспособиться, — говорит Манфред со скрытым волнением в голосе.
— Страшно и думать. — Аннет содрогается. — Тебе тридцатник, а ты уже замедляешься — как же быть с молодняком? Как они справятся?
— У меня есть дочь, — говорит вдруг он. — Есть сто шестьдесят миллионов секунд. Я ведь могу разузнать… если Пэм разрешит мне пообщаться. — Его голос надламывается, и в нем отчетливо слышится эхо застарелой боли.
— Не связывайся с ней, Манфред. Прошу тебя.
Но идея так и не оставила Масха. Что бы ни случилось, Эмбер останется лигатурой, удерживающей его на орбите у Памелы, пусть и дальней, но тем не менее.
Кошка внимает речам лангустов, несущимся сквозь космический вакуум от их далекой колонии, плывущей через астероидный пояс к льдистой гавани где-то за орбитой Нептуна. Лангусты говорят о том, что утратили, о том, что уже — прошлое; и их печальная песнь — гимн разуму, слишком медленному и хрупкому, не поспевающему за парадом перемен. Страшная буря подкосила колыбель человечества — и все, за что можно еще ухватиться, рассыпается прямо на глазах, становится стремительно гонимой по ветру пылью.
Оставляя далеких лангустов наедине с их болтовней, кошка залезает на анонимный сервер распределенной одноранговой файлообменной сети, размазанной по тьме хостов, не поддающейся дешифровке и забитой тайнами и ложью, которую уже никто не отличит от правды. Чьи-то манифесты, музыка, релизы последних болливудских хитов — пролезая сквозь все эти нагромождения, кошка вынюхивает одну-единственную нужную ей вещь. И когда она хватает ее своими цифровыми когтями, дисплеи «умных очков» Манфреда лишь на секунду дают сбой, отмечаемый даже невооруженным глазом. Кошка тащит добычу в свое логово, поглощает ее, сравнивает с образцом данных, анализируемым экзокортексом Аннет.
— Прости меня, солнце. Просто иногда мне кажется… — Масх вздыхает. — Старея, ты утрачиваешь возможности. А я ведь уже не так молод — растерял весь свой неугомонный оптимизм, как видишь.
Кошка отмечает, что пакет данных, утащенный с пиратского сервера, отличается от того, что обрабатывает имплант Аннет.
— Он к тебе еще вернется, — уверяет Аннет Манфреда, поглаживая по боку. — Ты все еще грустишь из-за того, что тебя ограбили. И это пройдет, вот увидишь.
— Да. — Он наконец расслабляется, снова погружаясь в рефлекторную уверенность в том, что собственная воля — все еще при нем. — Как-нибудь с этим справлюсь. Ну или тот, кто какое-то время пробыл мной, — справится…
В темноте ИИНеко щерит зубы в безмолвной усмешке. Повинуясь вшитому на подкорку желанию вмешаться, она выгружает копию инопланетного пакета данных, над которым работает Аннет. Теперь у нее и вторая половинка мозаики — та запись послания, принятого сетью дальней космосвязи, которую прячут Европейское космическое агентство и прочие большие шишки. Активизируется еще один глубоко спрятанный поток, и ИИНеко анализирует пакет данных с такой точки зрения, что пока недоступна ни одному из людей. Пучок процессов, запущенных на абстрактной виртуальной машине, задает Неко вопрос, что не может быть закодирован ни в одной человеческой грамматике. Наблюдай и выжидай, отвечает Неко своему новообретенному компаньону. Рано или поздно они всё поймут. Они узнают, кто мы такие.
Часть вторая. Внимание
Жизнь — явление, абстрагируемое от носителей и наполнения.
Глава 4. Нимб
Астероид движется под ритмы и мелодии Динозавра Барни — он поет о любви где-то на высших фронтирах, о страсти материи к репликации, о дружбе к прозябающим в нужде миллиардам людей на Тихоокеанском побережье. Я люблю тебя, напевает он в наушниках Эмбер, когда та пытается точно поймать его расположение. Дай мне крепко обнять тебя.
На расстоянии в долю световой секунды Эмбер фиксирует рой программ-курсоров на сигнале, обучает их отслеживать его доплеровское смещение, считывает орбитальные параметры.
— Полная боевая готовность! — объявляет она. Анимированный фиолетовый динозавр выделывает коленца перед ее глазами, размахивая над головой тросточкой с блистающим как алмаз набалдашником. — Да, самое время обниматься, Барни, — астероид на подходе! — Где-то у нее за спиной в межкаскадном стыковочном кольце стучат двигатели, работая на холодном газе и кладя громоздкий фермерский корабль на курс к скалистой поверхности астероида. Смущаясь своему переизбытку энтузиазма, Эмбер позволяет имплантам убрать излишек молекул нейромедиаторов, осадивших синапсы, но так и не успевших дать старт обратному захвату. В свободном полете ни к чему перевозбуждаться. Но все равно Эмбер хочется пройтись на руках, подпрыгнуть до потолка, встать на голову — ведь этот астероид принадлежит ей! Она любит его! Она подарит ему вторую жизнь!
В каюте Эмбер полно таких вещиц, которым, возможно, и не место на космическом корабле — плакаты с популярными у подростков группами, автоматизированная корзина с грязной одеждой, чьи щупальца-анализаторы ползают всюду и подбирают брошенное или помятое (роботы-уборщики редко осмеливаются нагрянуть в подростковую обитель), все такое прочее. На одну из стен многократно спроецирована модель предполагаемого цикла возведения «Поселения-1», огромной сферы с нечеткими контурами и яркой сверкающей сердцевиной (в постройке этой штуки Эмбер принимает самое непосредственное участие). Три или четыре мелкие пластмассовые куколки-очаровашки с кожей пастельных цветов зачарованно рассматривают проекцию на стене, топчась у основания сферы, — когда дело дойдет до построения, экваториальный обхват составит добрый миллион километров. А вот кошке ее отца до модели нет дела — она свернулась калачиком между воздуховодом от кондиционера и платяным шкафчиком и громко храпит.
Отдергивая выцветшую бархатную шторку, что огораживает ее каюту, Эмбер вопит:
— Все получилось! Он теперь полностью мой! Я рулю!
Это уже шестнадцатая космическая скала, захваченная сиротским приютом, но, по сути, первая, отловленная самолично ею — следовательно, совершенно особенная. Эмбер со всего маху наскакивает на дальнюю стену общего зала и отпрыгивает, спугивая одну из тростниковых жаб Оскара, непонятно как сюда попавшую — всей живности надлежит быть в живом уголке. Звуковые ретрансляторы копируют входящий сигнал, размытый шумом эха тысяч детских телешоу, задающих такт одиноким необеспеченным астероидам.
— Вот ты проныра, Эмбер! — хнычет Пьер, когда она загоняет его в угол столовой.
— Ну да! — Она гордо вскидывает голову, не пряча довольную блистательную улыбку. Она знает — нехорошо так рисоваться, но мама далеко, а папа и мачеха едва ли заботятся о чем-то таком. — Я великолепна. Так как там наше пари?
— Ох. — Пьер глубоко засовывает руки в карманы. — У меня сейчас двух миллионов