– Но она остается. А значит – нам следует быть настороже?
– Да. Это так – правда, именно сейчас ты должен суметь выдохнуть все пережитое, вдохнуть заново и взглянуть вдаль, а не под ноги.
Я хотел было возразить – но не стал. Он прав. Я не загадываю дальше, чем до заката текущего дня, я разучился верить в то, что будущее у меня есть. Это не годится для того, кто вознамерился быть всадником. Поэтому я только помолчал, а потом заметил:
– Наверное, сейчас я займусь теодоровыми книгами. Перечитаю то, что успел позабыть, разберу его примечания – то, что он записывал на полях и в спешке, даже сам учитель разбирал с огромным трудом… а у меня все-таки есть привычка к этому делу! Перепишу эти примечания для Ордена – я однажды узнал, что люди, живущие вдоль восточного берега Краймора, считают – за всякое добро нужно платить чем-то, каким-то добром в ответ отдариваться. Когда услышал – подумал, что глупость. Но теперь уже считаю иначе – а от Ордена я видел лишь доброе. Поэтому перевод этих заметок – меньшее, что я могу дать взамен.
Манридий лишь покачал головой – и не стал возражать. Улыбнулся и предложил выделить помощников. От них я отказался – только попросил побольше писчих принадлежностей. В этом, хвала богам, в Оплоте не было недостатка.
И так проходили дни. Я и Саира жили в парящем замке-городе, по утрам или на закате облетали окрестности – просто потому, что здесь было красиво. Пока было тепло, Саира частенько купалась в одном из озер – янтарные охочи до плескания в воде, больше всех остальных драконов.
Дни, а порой и ночные часы, я просиживал в книжных залах. Читал, писал, переводил… и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Не обрывками, не болезненно-яркими вспышками – нет, теперь память моя собиралась, как витраж под руками мастера – кусочек к кусочку. Разноцветные стеклышки складывались в единую картину, и воспоминания переставали больно резать душу, как те самые осколки… кроме, наверное, самых недавних. Эти я пока что старался не бередить без лишней нужды – да меня и не принуждал к тому никто. Одной короткой исповеди у Манридия, видимо, оказалось достаточно, чтобы маги Оплота поняли про меня все, что нужно, и не лезли в душу. Хотя, если быть честным до конца, я часто ловил полные любопытства взгляды и читал немые вопросы на лицах моих теперешних товарищей. Но самообладания большинству все же было не занимать – и я часто размышлял, как повернулась бы судьба, если бы Джейн не предпочла Краймор Кортуанску. Это были пустые размышления – и чтобы избыть их, я наведывался на тренировочные площадки. Маги Оплота, вопреки досужим домыслам, не были ленивы и праздны, и не брезговали физическими упражнениями, посему весьма удобный фехтовальный двор здесь был. Так прошла одна луна. Потом еще – поздний праздник урожая в Оплоте напомнил мне детство и юность. Без пышности, но с великим почтением к щедрости богов. На столах громоздились фрукты и хлеба, сыр и вино – рдяное, как закатное небо. Я не мог назвать это место даже подобием дома, но тогда я впервые подумал – а ведь мог бы. Мог бы считать город на парящей скале своим, как долгое время считал таковым Д’Лагрена.
Впрочем, с прибрежной этенской крепостью так вышло совсем не случайно – она и правда была похожа на город, где я вырос. Не устройством, нет – у нас тогда строили совсем иначе, чем начали это делать в Этене. Земля, хоть и находилась по иную сторону лика мира, не так уж разительно отличалась – был у нас в достатке и камень, и дерево, но строили по-другому все равно. Просто уклад жизни другой… все – другое, и потому дома тоже. В Акларии драконы жили наравне с элфрэ и людьми, и поэтому все было приспособлено для жизни сразу трех народов. Козырьки крыш – выгнутые, заостренные, и крыты крупной черепицею – за такие удобно цепляться, приземляясь. Заостренные шпили в центре и широкие, пологие скаты с загнутым вверх краем, да… Черепица была красная и охряная. А еще в городе везде воздушные высокие арки, прозрачные колоннады, широкие ворота, дома далеко друг от друга, а у простых хозяйственных построек крыши и вовсе плоские, с легким наклоном. Крупные ступени, проемы-арки, часто вовсе без дверей – у нас было тепло, очень тепло… И море рядом. А за городом сады – целый лес фруктовых деревьев. И почти все друг друга знали – за столько-то лет жизни бок о бок! Вот этим этенский город и напомнил мне родные места – сады, теплое море, жители помнят с закрытыми глазами каждый поворот улиц… в Этене не было драконов-соседей, и поэтому не было нужды к возрождению старых красот – и мои сородичи начали строить, как их соседи. Простая крутоскатная крыша, белый и серый камень, дерево – изящная простота, а дома можно поставить теснее, и ворота сделать пониже – это быстрее, удобнее – когда нет тех, кому понадобится высота арки не меньше, чем в восемь локтей…
И все же это была крепость у моря. В ней жили такие же, как и я, говорящие на том же языке. И за городом раскинулся сад. Как и место моего детства и юности было центральным городом прибрежного ларанда, принадлежащего моему отцу, а я часто пропадал с приятелями в садах за его стенами. Ларандфорд Занжеранти – мой отец. Да, он, верно, был весьма недурным правителем, и я в юности часто жалел, что характером пошел не в него. Сейчас не жалел – вырос уже из того состояния души, когда вечно сравниваешь себя со старшими. Но вспоминал – часто. Не реже, чем Теодора. Хотя, наверное, все же лукавлю – об учителе я думал постоянно. Не мудрено – его книги стали главными моими собеседниками, после Саиры. А больше ни с кем особенно я и не вел бесед дольше одной лучины. Книги, и запах страниц – корица, пыль, палая листва и сухие травы, и запах чернильной краски – въелся в мои пальцы. Это был запах времени и места, где я был счастлив, хотя не понимал этого до конца. Мятущийся юнец, думающий, что постиг весь мир – вот кем я был тогда.
В один из вечеров за книгами я, подбирая лучший оборот в кортуанском для причудливой акларийской формулы, старомодной даже для меня, особенно ярко вспомнил этого юнца.
Засмотрелся на витраж в окне, пронизанный последними лучами – золото лилось сквозь цветные стеклышки, витраж сам был цвета янтаря, прозрачного золота и охры, и от этого казалось, что стол мой залит сладким текучим медом. Точно такой же витраж был в кабинете учителя – Теодор, помнится, нарисовал эскиз и отнес мастерам цветного стекла, и ему собрали этот витраж. Древо Ануил, Древо, на котором, как утверждал мой наставник, произрастают все миры – точно листья. И наш мир, говорил он, только один из листьев.
А я спорил, да. Закрываешь глаза – точно вчера все было…
… – Наш мир – это лист Древа. Слушай, Силас, слушай – я видел, и знаю, даже если ты мне не веришь.
– Но учитель, разве мир – не сфера вроде той хрустальной, что хранится в шкафу? – я взмахиваю в сторону дома за нами. Мы сидели в саду, и кабинет с его витражами, свитками, книгами, медным теллурием и сферой из упомянутого мною хрусталя остался там. – Сфера же? Иначе зачем нам приборы со спицами из меди полыми шарами, лаптой и этими латунными обручами -орбитами?
Теодор смеется.
– Взгляни на небо, – говорит он. – Что ты видишь?
– Солнце, – отвечаю я. – Солнце. Шар огня, такой огромный, что может обогреть целый мир. В нем горит сила, что вдохнул Эйтир, но солнце – это шар из чистого огня, разве нет?
– Да, если мыслить попросту, – учитель улыбается, а я не могу понять, почему. Не ждет же он, что я перескажу детскую сказку о яблоке-солнце?