— Тебя, — ласково прошептал он, когда я почти спустилась. Внимательно всмотрелся в лицо, — Или ты тоже неживая?
— Неживая, как наша с тобой дочь... - этот вкрадчивый голос, этот ужасающий шёпот.
— Что ты сделал с Лили?
— Ее зовут Лили? Красивое имя. Наша доченька убежала. Выйди из тени, Элечка, я хочу на тебя посмотреть, — моя нога замерла над последней ступенькой, я все еще улыбаюсь, правда, улыбка моя, скорей напоминает оскал.
Рука олигарха шарит по шее — по тому месту, где, как я помню, висел крест. Боится? Думает, что я умерла и теперь стала призраком? А и пусть. Я уже куда смелее ставлю ногу на пол. Тени моей он сейчас не увидит. Мой дом стоит на границе миров, здесь все не так, как в обычном пространстве. Тени выносят грань между мирами еще хуже, чем свет. Их просто нет. Ни моей собственной, ни тени дочери, ни тени самого Ярве. Тени первыми падают в грань междумирья и там исчезают. Неужели олигарх действительно думает, что я умерла? Что ж, так даже лучше, проще будет его одурачить. Я встала в пятно предутреннего света.
— Эленька, как же так вышло? — олигарх помотал головой, — Наша доченька успела родиться? Или я видел только ее душу? — Чуть приоткрылась дверь спальни малышки, и я предпочла промолчать.
— Идём скорей, я все тебе покажу, — спиной я начала отступать к двери на Землю. Стоит Диме выйти за порог, и он больше никогда не найдет дороги в мой дом, и никто ему не поможет.
— Я так долго ждал тебя. А потом искал. Искал везде. Здесь, в России, там, за границей. Везде. И нигде не нашел, — его слова напоминают мне покаяние. Даже откликается что-то в груди, стремится наружу. Нет, с меня хватит, довольно. Предатель предаст еще не один раз. Зачем это нужно? Чему он научит наших детей, если узнает о них и решит воспитывать?
— Зачем? Зачем ты меня искал?
— Я тосковал по тебе, — дверь наружу уже совсем близко, — Я так любил тебя, хотел жениться. Хотел взять на руки нашего сына или дочь. Нашего с тобою ребёночка, Элли.
— Тосковал? Неужели? Истосковался за тот день, что меня не было в твоём доме? — моя ярость ищет выход и прорывается наружу в словах.
— Тосковал целую вечность по тебе. Искал. И не мог найти.
— Тогда зачем же ты взял к себе на ложе другую? Тоже ее полюбил?
— Другую?
— Другую, Дима. Не меня. Не твою любимую кошечку, — его лоб сжимают морщины, и я вижу непонимание в глазах.
Он даже не хочет сознаться в том, что предал. Ни мне, ни самому себе. Он просто не считает это проступком? И сердце мое вновь захлебнулось в горечи потери любимого. Предательство даже хуже чем смерть. Ее хотя бы можно простить.
— Так вышло, — странно качает головой он, — Изабелла пришла ко мне и зачем-то осталась...
Он подошел совсем близко, его жгучее дыхание опалило мое горло. Как же я его ненавижу! И любить буду целую вечность, никогда не смогу позабыть. Никогда мое сердце не заполыхает больше от такой же любви к другому мужчине.
Щелкнул дверной замок, я изловчилась, провернула ручку. Еще один его шаг. Пухлые губы почти коснулись моих. Такие ласковые, такие настойчивые. Поворот, удар магии в спину и бок мужчины. Дверь распахнулась настежь. По ту сторону идет мокрый снег. Вовсю разгорелся рассвет. Дима вылетел в переулок. Здесь так холодно, а на нем нет ничего кроме тонкой рубашки, штанов и летней обуви. Ну и пусть! До ближайшей станции метро пять минут ходу. Не успеет промёрзнуть до нутра, добредет, вызовет своих, что-то придумает.
Он развернулся, посмотрел невидяще на меня, ущипнул за душу. Так смотрит преданный пес, которого вышвырнули на мороз за ненадобностью. И сердце вновь сжимается, вновь зовет.
— Ненавижу!
— Люблю больше чем... - он еще смеет меня сравнивать с кем-то.
Я с силой захлопнула дверь. Оперлась о стену плечом. В горле клокочут слезы. Как же я тосковала, как сейчас хочу прижаться к нему и обнять, и вновь целовать медовые пухлые губы. Не смогу. Не прощу никогда. Не дам растоптать свою гордость, как бы ни было больно. Нужно быть сильной, смелой, расчетливой ведьмой, той самой женщиной, которой боги дали силу подчинить своей воле мир. Успокоиться.
Я стою, прижавшись к двери, надеюсь на чудо. Вдруг Дима различит в стене заветную дверь, постучится и я, конечно, открою, увижу его в самый последний наш раз. Чудо не сбылось. Легкие шаги Джима раздались в кухне, он вошел в дом. Судя по всему увидел, что дверь в комнату нашей дочери приоткрыта. Я слышу ласковый голос эльфийца на четверть. И нет в нем ни тени упрека, только безмерная забота и нежность.
— Моя малышка еще не спит?
— Дядя Джим?
— Папа. Теперь ты можешь называть меня так. Засыпай скорей, дорогая. Настанет новый день, и мы отправимся выбирать платья для тебя и твоей новой куклы. Все в городе будут знать, что самая красивая и самая лучшая девочка округи — моя дочь. Спи, я наворожу тебе добрый сон.
— Спокойной ночи, папа, — бормочет дочка, — Мой второй папа тоже зайдет пожелать мне сладкого сна?
— Дмитрий очень занят. Спи, дорогая, — глухо закрылась дверь. Джим не знает, что если приподнять дверь немного вверх за ручку, то она закроется совершенно бесшумно. Я всегда именно так поступаю, когда проверяю посреди ночи своих деток. Они и сами знают этот небольшой секрет и охотно пользуются им. Надо, конечно плотника вызвать, чтобы поправить все двери дома. Но мне пока лень этим заниматься.
Я вышла навстречу другу и замерла посреди коридора. Надеюсь, он ничего не заметит по моему лицу. Никаких ненужных эмоций.
— Тетушка София уже здесь? — спрашивает друг осторожно и подступает ко мне.
— Да, она укладывает мальчиков.
— Мне подняться к ним?
— Я думаю, не стоит. Они уже засыпают, ты только взбудоражишь их своим появлением, — я едва-едва отступаю от Джима.
— Мне следует выпроводить Дмитрия вон, пока тетушка не спустилась.
— Он уже ушёл. Я сама это сделала, — голос выдал мои чувства.
— Как же лицо? Ты ведь не хотела, чтобы он тебя увидел.
— Дмитрий уверен, что женат на другой. Меня он посчитал привидением. Ты ляжешь, как и обычно, на том диване?
— Боюсь, тетя София неправильно может это понять. У нее слишком длинный язык.
— Наверное, ты прав. Ложись в моей спальне. Я уйду к Лили.
— Так не годится. Ложись