— Прежняя миссис Демси... была женщиной весьма... холодной. Не мне судить, конечно, но слава богу, что девочка характером вся в отца.
Я была ошарашена. Я ожидала услышать о прекрасной любящей женщине, а не такую ее характеристику.
— Иногда мне даже казалось, — продолжала Марта ещё тише, — что её гораздо больше интересовали дела поместья и светские приёмы, чем собственная дочь. Часто уезжала, подолгу не бывала дома...
Я ровным счётом ничего не понимала.
— Но мне казалось... — я тщетно пыталась найти нужные слова, — Что мистер Демси очень... переживает её утрату.
— Их все устраивало в этом браке, — уклончиво ответила Марта, — А Виктория, конечно, привязана к матери, какой бы она ни была. Для неё она единственная мама. А вы... вы пока чужая. Простите за прямоту.
— Не за что просить прощения, — прошептала я, — Спасибо, что сказали.
После ужина я решила непременно заглянуть к девочке и вручить ей приобретенный подарок, не откладывая до завтра.
Быстро перекусив в одиночестве у камина в своей комнате, я накинула на плечи мягкий бархатный халат и, крепче сжимая в руках коробку с куклой и тарелочку с кусочком яблочного пирога, который испекла Марта, направилась к комнате Виктории. Сердце колотилось от смеси страха и надежды.
Тихонько постучав, я заглянула в щель между дверью и косяком.
— Уходите, я же сказала, что не буду ужинать! И не надо меня беспокоить! — раздался сердитый, но детский голосок. Я невольно улыбнулась — интонация и властность были точной копией её отца.
Окинула взглядом помещение: светлые стены в пастельных тонах, аккуратная кровать с тёмным деревянным изголовьем, письменный стол, заваленный не игрушками, а книгами и географическими картами, и большой шкаф, заполненный до отказа книгами в одинаковых тёмных переплётах. Комната была строгой, почти аскетичной, без намёка на детские шалости или беззаботность. Будто комната маленького солдата, а не девочки.
Я нахмурилась. Она ведь ребёнок, а её личное пространство говорило об ином. Почему Фредерик это поощряет?!
— Я не разрешала вам входить, — насупилась она, выглядывая из-под горы одеял, куда, видимо, зарылась с головой.
— Я и не вошла, — указала на коляску, стараясь говорить легко, — Я въехала. Это совсем другое дело.
— И въезжать не разрешала, — буркнула девочка в ответ, но уже без прежней ярости, скорее из принципа.
Какими бы колючими и недружелюбными мы ни казались, всем нам необходимы общение, понимание и простая человеческая забота. Я вспомнила, как отец рассказывал об одном своём знакомом, который подобрал на охоте раненого волчонка. Тот несколько дней только и делал, что рычал, бился в клетке и пытался напасть на своего спасителя, даже будучи смертельно ослабленным. Но постепенно, день за днём, понимая, что ему не желают зла, что его кормят, лечат и говорят с ним ласково, он обвыкся. А со временем стал самым верным и любящим питомцем, встречающим хозяина после любой разлуки безудержной радостью.
Конечно, Виктория — девочка, а не дикий зверёк, и сравнивать их не совсем корректно. Но суть оставалась неизменной: любому живому существу, чтобы расцвести, нужны тепло и любовь.
Сердце сжалось от щемящей боли. Я сама после трагедии закрылась в себе, как в раковине, отгородилась от всех стеной из страха и обиды. Но она — всего лишь малышка. Она не должна в таком нежном возрасте чувствовать подобную горечь и одиночество. Она ещё успеет набить себе шишек и тысячу раз разочароваться в людях, когда вырастет. Сейчас же её мир должен быть наполнен светом.
— Не сердись на меня, пожалуйста, — сказала я тихо, подкатывая ближе, — Я привезла тебе подарок из города. Небольшой.
— Вы меня не подкупите, — она отвернулась к стене, демонстративно показывая спину, — Уходите! Уезжайте, то есть!
Но вместо того чтобы развернуться и уехать, я остановилась рядом с её кроватью. Мой взгляд упал на книгу, лежавшую на прикроватном столике. Книгу со знакомой обложкой.
— У мисс Лукерьи, помнишь, главной героини, была своя коллекция бабочек, — заметила я, указывая на «Приключения принцессы-невидимки». Я сама зачитывалась ею в детстве.
— Не было, — тут же парировала Виктория, не оборачиваясь, но её голос выдал интерес, — У неё была коллекция засушенных цветов. Там даже рисунки есть в главе седьмой.
Я улыбнулась. Она не только слушала, но и запоминала детали.
— Ты умеешь читать? — спросила с искренним удивлением.
— Ещё нет. Но я обязательно научусь, — в её голосе прозвучала твёрдая решимость. Она бросила короткий, быстрый взгляд на нарядную коробку в моих руках, но тут же отвела глаза, делая вид, что ей абсолютно всё равно.
— Конечно, научишься, — поддержала я её, — Ты умная девочка. А насчёт коллекции... она у неё всё-таки была. Просто невидимая. Как и она сама.
Виктория медленно перевернулась и прищурилась, изучающе глядя на меня, взвешивая, можно ли мне верить.
— Я после прочтения этой книги тоже решила, что буду коллекционировать бабочек, — продолжила я.
— И получилось? — не удержалась она от вопроса.
— Нет, — покачала я головой, — Мне стало их жаль. Они живут так мало... в среднем пару недель, а некоторые виды — всего один день. Всего один день, чтобы увидеть солнце, почувствовать ветер, узнать, что такое полёт... И я подумала, что будет неправильно отнимать у них и этот миг. Поэтому я решила, что буду собирать кукол. Они ведь от этого не страдают, а только хорошеют.
— Почему? — на этот раз вопрос прозвучал без вызова, с чистым детским любопытством.
— Однажды я сшила одной своей кукле новое платьице... и не смогла остановиться. Шитье увлекло меня с головой. Так что у моих четырёх кукол в итоге было больше нарядов, чем у меня самой, — я рассмеялась, вспоминая те залежи крошечных платьев, корсетов и шляпок, что копились в моей мастерской.
Виктория фыркнула, как маленький ёжик, но в её глазах уже не было прежней враждебности. Она слушала. А это было уже много.
— У меня тоже умерла мама, когда я была немногим старше тебя, — сказала я очень тихо, решив воспользоваться этой тонкой, хрупкой ниточкой доверия. Я знала, что она чувствует сейчас. Это гнетущее чувство потери, несправедливости и страшной пустоты внутри.
— Врёте, — выдохнула она, но уже без уверенности, не отрывая от меня взгляда.
— Нет, — покачала я головой, — Разве можно лгать о таком? Вот, смотри... — я осторожно достала из-под халата свой самый ценный талисман — небольшой кулон на серебряной цепочке. В нём была миниатюрная фотокарточка белокурой женщины с добрыми, лучистыми глазами, — Моя мама. Цвет волос и глаза у меня её. Правда, фотография не передаёт их настоящего цвета... они были как незабудки.
Виктория молча смотрела на кулон,