Фредерик занес меня в комнату, опуская на широкую кровать с темно-синим балдахином. От простыни пахло свежестью, было заметно, что они только что перестеленные, под пальцами чувствовалась их накрахмаленность.
— Я прикажу Марте вас накормить, а потом мы с вами поговорим.
Кивнула. Слова благодарности застряли в горле, я совсем не ожидала от этого человека помощи. Сейчас было стыдно, что я его недолюбливала, ни раз удивлялась отцу как он дружит с этим человеком. Но оказалось, что он ценил это знакомство и пришел на помощь дочери своего друга.
Оставшись в одиночестве, осмотрела помещение.
В углу стоял массивный шкаф с резными дверцами, рядом туалетный столик с простым зеркалом.
Створка окна была распахнула и ветер трепал занавеску. Меня подташнивало и свежий воздух был как раз кстати.
В дверь постучали и я поняла, что снова задремала.
— Войдите, — с трудом проговорила, горло царапало и першило, откуда-то взялся непонятный кашель.
Ко мне вошла женщина за шестьдесят, крепкая, как дубовая бочка. Круглое лицо с румяными щеками, седые волосы, собранные в тугой пучок. В ее руках был поднос.
— Добрый вечер. Я Марта, — у нее был странный акцент, — Я принесла вам бульон и горячий чай с сушками, — она поставила поднос на прикроватную тумбочку, — С вами все в порядке? — она окинула мой внешний вид, — Я сообщу хозяину, — не успела я ничего ответить, как она ретировалась.
Я поднесла ложку бульона, в нос ударил куриный навар и меня затошнило, только и успела перегнуться через кровать…
Было ужасно неловко. Без своей коляски чувствовала себя беспомощной. Руки не слушались и тряслись, уцепиться не получаться, чтобы добраться до ванной, и я рухнула на пол.
Я лежала на холодном полу, прижав ладонь к дрожащим губам. На ковре расплывалось жёлтое пятно бульона, его запах смешивался с ароматом морского ветра из окна.
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.
— Чёрт возьми! — Фредерик в два шага оказался рядом, его руки обхватили мои плечи. Я ожидала раздражения, но в его глазах читалась только тревога.
— Простите... я...
Он поднял меня с неожиданной легкостью, словно я весила не больше пуховой подушки.
— Марта! — позвал он громко, но женщина и так была уже здесь, — Присмотри за ней. Я поеду за доктором.
Марта быстро убрала следы моего позора, её натруженные руки переодели меня в свежую ночную рубашку.
— Ничего страшного, дитя, — бормотала она, вытирая мой лоб влажной салфеткой, — Скоро приедет доктор и тебе полегчает.
К тошноте добавилась сильная головная боль, а также ломило кости, как у старушки Лубье, которая не может разогнуться в дождливую погоду.
Время растянулось, я то проваливалась в забытье, то выныривала на поверхность.
Марта все время не отходила от меня, поглаживала руку и шептала, что осталось совсем чуть-чуть подождать.
Я старалась сдерживать стоны, чтобы не пугать женщину, терпеть.
Не знаю, сколько прошло времени, но, наконец, в комнате появился доктор Лансбери. Отец всегда вызывал его, когда я болела в детстве.
Его седые бакенбарды взъерошились, когда он увидел меня.
— Сандра Рудс, — вздохнул он, ставя на тумбочку потертый кожаный саквояж, — Последний раз я вас видел прошлой зимой.
Тогда я сильно простыла и слегла с лихорадкой. Вообще, я редко болела и была крепким ребенком. Это теперь я слабая никчемная калека…
После аварии меня навещал другой доктор. Лансбери был в отпуске, мачеха вызывала специалиста из столицы.
Тёплые пальцы доктора бережно нашли пульс на запястье.
— М-мне просто нужно отлежаться...
— Отлежаться? — он фыркнул, закатывая рукава, — Дитя моё, у тебя классическая морфиновая ломка. Дрожь, тошнота, расширенные зрачки, — он повернулся к Фредерику, — Сколько дней её кололи?
— Не менее недели, — холодно ответил Демси.
Доктор Лансбери достал из саквояжа склянку с мутной жидкостью.
— Выпей, — протянул мне флакон, но мои руки дрожали, и он сам приложил ее к пересохшим губам, заставляя проглотить, — Вырвет ещё разок, зато полегчает.
Горький вкус ударил в нёбо. Я скривилась, но проглотила.
— Теперь слушай, — он наклонился, и его седые брови сомкнулись в одну линию. — Три дня адской тошноты и костной боли. Потом...
— Потом?
— Окончательно придешь в себя.
Три дня? Это же долго… бесконечно долго.
Доктор вздохнул и достал шприц.
— Снотворное. Ты должна отдыхать.
Игла вошла мягко. Веки начали тяжелеть, последнее, что я слышала это разговор Фредерика с доктором.
— Девочка крепкая. Перетерпит.
— В ее положении осложнений не возникнет? — спросил его друг отца.
— Я приду утром третьего дня, проведу осмотр. Тогда смогу сказать что-то конкретнее. Если станет хуже: судороги, сильный жар, то сразу присылайте за мной. В остальном нужно время, чтобы выйти отраве из организма.
Снотворное подействовало, погружая меня в тягучий, беспокойный сон. Но это был не отдых, а очередное испытание.
Я снова в карете. Дождь хлещет по стеклам, ветер завывает. Отец крепко держит мою руку.
— Держись, Сандра! — кричит он, но его голос тонет в грохоте колес и раскатах грома.
Внезапно его глаза расширяются от ужаса. Он толкает меня в угол, прикрывая своим телом.
— Нет!
Древесина трещит, стекла бьются. Ледяная вода обжигает кожу. Я тону, цепляясь за его сюртук, а он выталкивает меня на поверхность, к свету... а сам остается в темноте.
Я проснулась с криком, залитая холодным потом. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В горле стоял ком, а по щекам текли слезы. Марта, дремавшая в кресле, встрепенулась.
— Тихо, дитя, тихо... Это всего лишь сон, — она приложила ко лбу прохладную ладонь, — Жар спадает. Держись.
Но сон повторился. Снова и снова. Каждый раз я теряла отца. Каждый раз он жертвовал собой. И каждый раз я просыпалась с ощущением ледяной воды в легких и всепоглощающей вины.
Под вечер второго дня боль стала другой. Острая тошнота отступила, сменившись глубокой, ноющей ломотой во всем теле. В ту ночь мне приснился не отец, а мама.
Она стоит у камина в своем любимом голубом платье, улыбается. Пахнет лавандой и свежей выпечкой.
— Моя девочка, — ее голос такой нежный, такой реальный, — Ты должна быть сильной.
Я тянусь к ней, но она отдаляется, растворяясь в дымке.
— Не отпускай меня, мама!
— Я всегда с тобой...
Проснулась я не от крика, а от тихого плача. По щекам текли слезы, а в комнате витал едва уловимый аромат лаванды.
Не ожидала, что моя жизнь так круто изменится после совершеннолетия.
Мне казалось,