— Каким образом? Взял вас в жены, чтобы воспользоваться деньгами вашего отца?
— Он не брал деньги.
— Не лгите, Александра, раз мы с вами говорим откровенно. Он погасил часть долгов, и я знаю, что он использовал ваши средства. И если вы не хотите разориться, то не станете оплачивать оставшеюся часть. Потому как я не остановлюсь.
— Я сама попросила их его взять.
— Какой он благородный! Ваш батюшка бы пришел в ужас, что вы вышли за Фредерика Демси.
— Я умела его удивить своим неподходящим выбором, — горько иронизирую. — Мой предыдущий выбор стоил ему жизни, — к горлу подступает ком, — Но думаю, ему не понравилось, что его дочь проводит остаток дней в психушке, куда ее желала отправить мачеха из-за наследства. Вот кому действительно нужны все мои деньги.
Кристофер на секунду задумался.
— Минерва была у меня. Она сказала, что он опутал вас, влюбил в себя…
— Нет, — покачала я головой, — все было иначе. И Фредерик единственный, кто мне помог. И теперь я должна помочь ему. Поэтому я прошу вас остановить этот кошмар.
— Нет. Он получит по заслугам. И как бы вы мне ни импонировали как человек, я доведу начатое до конца. Это вопрос принципа.
— Месть ничего не изменит. Не вернет вам ни жены, ни прошедших лет, ни доверия! Она лишь опустошит вас окончательно!
— Не узнаю, пока не получу ее, — отрезал он. — Я должен это сделать. Иначе я не смогу смотреть на себя в зеркало.
Я закусила губу до боли, пытаясь сдержать слезы. Понимала, что разговор будет тяжелым. Я поведала ему все откровенно. Иначе нельзя было…
Мы оба замолчали. И в тишине меня осенило. Я посмотрела на Кристофера Давона по-другому. Не только как на человека, который так яростно разрушал жизнь соперника, но и в чьих глазах, когда он говорил о предательстве, читалась не только ненависть.
— Вы ее тоже любите, — сказала тихо, — До сих пор. Вопреки.
Он не ответил. Снова отвернулся к окну, но я видела, как напряглись его плечи, как он стиснул челюсть. Ответ был красноречивее любых слов. Да. Он любил ее. И, возможно, именно поэтому его боль и ярость были такими всепоглощающими.
— Хотите доказать, что вы лучше его? — Кристофер желает, чтобы она к нему вернулась, убрать преграду в виде Фредерика.
— Уходите, Александра, — его голос прозвучал хрипло, почти беззвучно. — Уходите сейчас, пока я не вспомнил то самое условие и не предложил его вам. Пока во мне еще осталась капля… чего-то, похожего на совесть.
— Что за условие?
— Оно вам не понравится.
Но я не могла уйти. Не для этого я приехала. Замерла, ожидая.
— Хотите, чтобы завтра вашего супруга освободили? — он медленно повернулся, — то вы останетесь на ужин, а покинете этот дом только с рассветом.
Я не сразу понила о чем он… Но когда осознаю, то прихожу в ужас. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело.
— Ну вот видите, — на его лицо вернулась та самая первоначальная улыбка. Но теперь в ней не было и тени веселья. Это была улыбка хищника, загнавшего добычу в угол. — Я же говорил, что вам не понравится.
— Кристофер… — прошептала я, не в силах вымолвить больше. Ужас сковал все тело.
— Да, Александра, — он подошёл близко, взял мою руку, целуя пальцы, — Теперь вы понимаете правила игры. Мы можем наказать их тем же. Не грубо, … а изящно.
— Мне незачем их наказывать, мистер Давон, — этим обращением я провожу стену между нами, — И, несмотря на все, я верю, что вы вполне адекватный и, в глубине души, порядочный мужчина. Вы остынете. Остынете и поймете, что месть не принесет вам ничего, кроме нового витка пустоты и сожаления. Я искренне верю в то, что в вас есть что-то, что не позволит вам опуститься до такого.
Я сказала это не из лести или расчета, а потому что действительно так считала.
— Мне пора.
В этот момент в гостиную заглядывает Барт, мой управляющий обеспокоен, находит меня взглядом.
— Сейчас, Барт, — кивнула ему, давая знак, что все в порядке, хотя это было далеко от правды.
— Если вы ее любите — отпустите.
Мы не прощаемся. Я покидаю его роскошный дом.
— Домой, — говорю устало. Закрываю глаза, а в голове до сих пор его речи. Я не могла поверить, что он говорил это всерьез. Что взрослый, влиятельный мужчина, отец семейства, мог на полном серьезе полагать, что я соглашусь переспать с ним, чтобы освободить Фредерика. Эта мысль была чужеродной. У меня подобное не укладывалось в голове. Я и представить не могла, что позволю кому-то прикоснуться к себе, кроме Фредерика. При одной мысли меня начинало тошнить.
Поэтому Фредерик запретил мне ехать к Давону?! Поэтому он был так категоричен! В его глазах стоял такой ужас, когда он требовал обещания не идти к Давону! Он не просто боялся, что меня впутают в их грязную историю или оскорбят. Всё оказалось гораздо сложнее.
Фредерик боялся, что Кристофер предложит именно это. И боялся, что я… я из чувства долга или отчаяния соглашусь. Значит, ему не все равно. Это греет душу.
Я не знала, удалось ли мне достучаться до Кристофера. Его рана была слишком глубока, а одержимость идеей возмездия, казалось, полностью затмила в нем все остальное. Но я могла его понять. Понимала ту всепоглощающую боль, которая толкает на крайности.
Больше всего сейчас хотелось оказаться дома. Хотелось чувствовать крепкие объятия Фредерика, видеть сияющую, беззаботную улыбку Виктории, мечтать о том, чтобы снова выбраться к морю — не для лечения, а просто так, чтобы слушать шум волн и быть спокойными и счастливыми, хотя бы на время. Эта картина была такой далекой, такой недостижимой, что от одной мысли о ней щемило сердце.
Когда мы подъезжаем к дому, я наивно надеюсь, что Марике хватило благоразумия и совести покинуть наш дом. Если она знает о нашем договоре с Фредериком и поняла, как я отношусь к нему на самом деле, то женщина должна понимать, как мне тяжело находиться с ней под одной крышей. Это было бы минимальным проявлением уважения — к себе, к нему, ко мне.
Но моим ожиданием снова не удалось сбыться. Семейство Давон меня сегодня не радовало и на уступки идти не желало.
В гостиной было пусто и тихо, и на мгновение сердце екнуло от облегчения. Но стоило Барту помочь подняться на второй этаж, как из своей комнаты показалась Марика.
— Миссис Давон, — не скрывая