Хриплое дыхание, легкие рыки, нежная ласка, мягкие полустоны. Безликие упиваются данной им властью. Переворачивают, укладывают, шепчут что-то невероятное, прекрасное. Зверь просыпается все настойчивей, захватывает все больше власти, вступает в игру, лишает ее границ. Кто-то уносит меня в кровать. Там игра продолжается, мое тело отдает ласку сполна, осыпается яркими искрами, награждает обоих мужчин невероятным блаженством. Никогда не смогу я решить, какой из них лучше, искуснее в ласке. Опытный Виктор, или же Тревор, действующий по наитию и смущающийся при переходе за грань установленных природой границ. Не лопнул бы зверь от обжорства, не сойти бы и мне самой с ума от бесконечного и настолько полного наслаждения.
Проснулась между двоих любимцев, усталая, счастливая, перешагнувшая грани морали. Я дракон — мне все можно. И нужно. И совесть моя чиста, потому что ее просто нету. А если нет, то и пачкать особо нечего.
Безликие просыпаются, ласкают меня словно игрушку и, будто бы не было перерыва, вновь начинают игру.
А сколько еще нам предстоит испытать и попробовать за первые парочку сотен лет? Невероятно много. Пора заказать качели на берегу какой-нибудь бухты. Будем качаться втроем на волнах острейшей как пика страсти, что пронзила наши сердца вместе с любовью.
Стоны рвутся наружу, сбилось дыхание. Игра началась. Выиграет ее тот, кто сможет в этот час изласкать меня до сильнейшего взрыва всех чувств.
Этот мир создан только для счастья.
Эпилог
Тревор
Наконец-то я смог ступить на родную мне землю. Одежда странника не привлекает внимания толпы. Балахон сброшен в ближайших кустах, стражники из замка Гордона его охраняют. Морок наложен весьма убедительный, обретенного мною дара хватает сполна. Светлые доски мостовых привычно самую малость пружинят под сапогами. Как я соскучился по этому знакомому с детства ощущению. Кажется, толкнись ногой со всей силы и подпрыгнешь высоко-высоко, в самую синь укутанного белыми облаками неба. Тогда, в детстве, я и мечтать не мог о том, что небо станет для меня вторым домом, что я буду парить в нем свободно, влюбленный в своего золотого дракона, в свою, по сути, жену. Дракон счастливо заурчал по ментальной связи. В мысли мои Милена не хочет смотреть, но зверь чувствует все перепады настроения и млеет от любой похвалы.
Ноги сами принесли меня на ступени старой казармы. Сегодня канун дня первого урожая, все юноши начищают стены до блеска, поправляют на клумбах цветы. Много знакомых лиц, много страниц чужих судеб, прежде раскрытых передо мной. Шутят, шалят, некоторые, наоборот, чрезвычайно серьёзны. Меня не узнал ни один, лицо стерто из памяти всех знакомых, только воспоминания обо мне еще живы. И то не у всех.
Окликнул того самого озорника, что так хотел забрать мое тело из Гордона. Сказал им князь, что я жив или нет?
— Слушаю вас?
— Вы помните Тревора?
— Так звали моего первого наставника.
— И что с ним случилось, по-вашему?
— Во имя спасения нас он отдал свою свободу.
— Печальная история.
— Как есть. Я бы очень хотел перед ним извиниться за многое, если он все еще жив. А почему вы спрашиваете? Вы, должно быть, тоже его знали? Хотя, странно, у вас свойственный Гордону говорок, вы не могли его знать…?
— Я живу в Гордоне и все ему передам. Он жив и вполне доволен нынешней жизнью.
— Думаете? Хотел бы я в это верить. Ребята уже начали его забывать, а я, признаться, тоскую. Все же первый наставник, ему мое воспитание стоило огромных усилий. Если б не он, кем бы я был сейчас… Странно, что понять это удалось только после того, как он пропал, да?
— Так бывает.
— Вы ему, точно, передадите?
— Обещаю. И он, я знаю, не держит на вас зла. Все воспитанники были ему дороги, но вы — особенно.
— Спасибо, — парень светло улыбнулся, в его глазах мелькнуло облегчение вперемешку со счастьем.
Виктор
Халупа. Простая деревенская халупа без каких-либо затей на берегу заиленной речки. Мужичок в заскорузлой от грязи рубашке чинит какие-то грабли при входе в дом. И зачем меня только сюда понесло? Не стоило просить об этом Милену.
— Эй, отец!
— Вам чего?
— Водичкой не угостите?
— Городской, что ли? Нет у меня сыновей, да и не было никогда. Ступай мимо, мужик, не мешай, не видишь, грабли ровняю.
— Бог в помощь, отец.
Где-то в кустах шебуршнул хвост моей ящерицы крылатой.
— Он тебя просто забыл, не печалься. Так будет со всеми, кто тебя знал в этом мире. Ты больше не его часть, и он стирает все, что было с тобою связано. Как будто заживляет ранку после занозы.
— Да нет, ты не права, отец и раньше обо мне не особо помнил. После того, как мачеху с дочерьми в дом привел. Пошуршали домой.
— Чтоб не шуршать, надо лететь!
— Я опасаюсь вида брусчатки перед лицом. А так, шажочками, вразвалочку, через серое марево. Тише едешь, дальше будешь.
— Фи. Кто-то, может, и едет, а кто-то идет. Залезай.
— Не сердись. Лодку уже построили, сегодня поедем кататься по реке все вместе. Тревор обещал найти гитару. Будем валяться где-нибудь на бережку, жечь костер и петь тебе песни.
— Я согласна. Седло подтяни, сползает налево.
— Все для тебя, мой самоходный транспорт. Даже поцелую за ушком и протру чешуйки.
Конец