Под быстрым шагом Адама скрипнул пол, Ева машинально взглянула вниз. Как она не обратила внимание раньше? По периметру залы лежал красивый, старинный, хороших пород дерева паркет, покрытый дорожками дешевого паласа.
– Сдала меня? Ева… – Адам остановился около нее и смотрел на нее с жалостью, как будто не он пациент, а она.
На глаза Евы навернулись слезы: вот оно, то, чего она так боялась! Неужели она ошиблась и обрекла его этим на мучения, неужели?
– Адам, я…
Адам протянул к ней руки и сгреб ворот кофточки у горла:
– Они у меня крест отобрать хотели, прикинь? – Адам сильно дернул Еву к себе, у нее, как у куклы мотнулась голова.
– Че стоишь? – рыкнула на санитара медсестра низким почти мужским голосом и спокойно двинулась в сторону Адама, вытаскивая на ходу из кармана шприц с лекарством.
Санитар подскочил к Адаму сзади, но здоровый на вид детина был отброшен точным и сильным ударом локтя. С вскриком «Ты, твою… сука!» он чуть не завалился на диван, но сгруппировавшись наскочил на Адама сзади и каким-то специальным приемом заломил ему руки за спину, подставив его бедро как раз для укола медсестры. Ева не шелохнулась и не отступила, так все мгновенно произошло.
– Вы хотели видеть врача? – раздался позади нее спокойный голос Михаила Ефимыча
– На… он мне нужен! Ее вон обследуйте! – кивнул Адам на Еву, но по всему пыл его поугас. – Здоровых ведь нет, есть только необследованные, так, док? А… мне некогда. Что стоишь? – ощерился Адам на санитара, – Уводи меня, а то у меня не то настроение появится.
– Да поговори еще, сука! – оскалился санитар
– Не надо! – вскрикнула Ева. – Не надо так … с ним!
– Слыхал? – сейчас казалось, что Адам с трудом подбирает слова, взгляд его замутился, и было непонятно обращается он к санитару или к врачу. – Имей ввиду… она у меня такая – тигрица, одним словом. Любит меня, маленькая… А… – сдала.
V
Михаил Ефимыч снова пропустил Еву вперед. Они вернулись в кабинет и сели на свои места, словно так было положено.
– А… У вас там пианино. Оно настроено? – Ева замерла в ожидании ответа.
Михаил Ефимович даже и скрывать не стал, что огорошен ее вопросом. Он расслабился и стал похож на человека, который внезапно решил не спешить: осанка его опала, он подался к ней телом, опершись на стол.
– Хотите коньяку?
– Спасибо – нет. Я не пью – ответила ему Ева
– А я – пью!
Он махнул рукой, привстал и деловито занялся приготовлением стола, прервавшись только на несколько секунд, для того, чтобы вставить ключ в дверь, и это оказалось предусмотрительным: Дверь тут же попытались вскрыть, потом ее хорошенько встряхнули с громовым возгласом: «В чем дело?», и только после этого раздались стуки: первые два – три – более похожие на шлепки раскрытой мясистой (мокрой?) ладони, следующие, через паузу – тихие, производимые фалангой указательного пальца, принадлежащего человеку ни убежденному ни в чем наверняка.
В это время Михаил Ефимович уже освободил достаточно места на столе, сняв с него стопки с картами и немного отодвинув в сторону монитор. Никак не реагируя на звуки, он вынул плоскую фляжку из кожного портфеля- папки, даже странно было представить, что там оказалось еще что-то кроме бумаг и повертелся в кресле, пощелкивая в воздухе пальцами.
– Может в тумбочке? – Ева была уверена, что правильно поняла язык его телодвижений.
– В тумбочке! – Михаил Ефимыч радостно понял палец вверх и уже было полез в тумбочку, которая стояла рядом с его столом, но тут же, словно очнулся и прозрел: – У главного! Наверняка!
Загадочно улыбаясь и картинно вскинув руки, он отъехал на кресле, и докатил на нем до стола «главного»: через несколько минут на цветной и явно предназначенной для такого случая салфетке стояла фляжка, две миниатюрных рюмки и аккуратно нарезанный лимон.
– А? – глаза Михаила Ефимыча блистали.
– Если только… что маловероятно…. Есть соль?
– Соль!
Михаил Ефимыч сделал еще один вираж на кресле / вошел во вкус/ и, к удивлению Евы, вытащил початую килограммовую пачку поваренной соли, с варварски оторванным верхним уголком.
По кабинету поплыл запах коньяка, букет был настолько хорош, что все прочие запахи перестали на время существовать – Ева прямо мгновенно почувствовала, как они испарились.
От этого, хотя может и от чего другого, ей стало свободно и спокойно. Она взяла двумя пальцами маленькую рюмку, рюмка была из какого-то металла, немного шершавая, от узора на ней, и прохладная.
– Только без тостов, – еле слышно проговорила Ева.
– Какие уж тут тосты, Ева… ввергнувшая Адама в грех и… пришедшая его спасать… – поддержал ее Михаил Ефимыч
VI
Когда Еву пронзило физически острое и безжалостное в своей реальности ощущение, что прямо сейчас некая сила вытолкнула ее из вязкого, заглушающего краски и звуки состояния, притупившего все ее рецепторы счастья, она стояла на кухне с тарелкой супа в руках. На полу валялась одноразовая зажигалка. Минутой ранее Адам кинул ее Еве под ноги, с такой силой, что она взорвалась. Не надо покупать «одноразовые», он терпеть этого не может.
Слово «терпеть» застряло в голове Евы, повторяясь многократно. Оно было похоже на одинаковые вагончики из детской железной дороги: один догонял другого, а другой сделав круг тут же возвращался и толкал первого. Ева никогда не видела как взрываются зажигалки. Она поставила тарелку и словно что-то вспомнила, быстро прошла в комнату. Крышка рояля откинута, на пюпитре и около него в беспорядке валяются ноты, косметичка, перчатки, шарф. Вся комната похожа не гримерку – брошенная там и тут одежда, вынутые на середину комнаты коробки из-под ее туфель и ботинок Адама – разве здесь живут, забегают разве что только переодеться.
– Где мой суп? Что ты там копаешься? Я уже ничего не хочу!
– Ладно, – автоматически ответила она.
– Ла-адно, – передразнил он, повторяя ее интонацию, – Мы разве никуда не спешим? Ты опять час целый будешь собираться?
А дальше… ужасный холодный, ноющий, «высасывающий» звук от сквозняка, за ним грохот зло откинутой входной двери – Адам не стал ждать ее.
Она схватила сумку, ключи, приготовленные заранее, нырнула в полутемный коридор, в прихожую и всовывая впопыхах ноги в туфли схватилась за ручку двери, раскрытой Адамом настежь: она наверняка забыла выключить какие-нибудь