«Похоже, тут происходит Ржевско-Вяземская операция, раз недалеко от Можайска и февраль сорок второго. Значит, начинается та самая позиционная мясорубка», — пронеслось в голове снайпера холодной, тяжелой глыбой. Его знания о советских потерях в этой битве подсказывали чудовищные цифры. И он сразу понял, что даже просто выжить в этом аду — уже задача та еще. А пытаться изменить что-то кардинально казалось просто невероятным.
Но сидеть сложа руки — значило погибнуть. Он прикинул своим острым зрением расстояние до ближайшего укрытия — какого-то полуразрушенного сарая на краю леса, куда отползали раненые. Решение созрело мгновенно.
— Павел, слушай внимательно, — голос Ловца был тихим, но в нем звучала сталь, заглушающая свист пуль и грохот разрывов. — Я перетащу тебя к тому сараю. Там, вероятно, санинструктор работает. А мне нужно найти твоего комбата или ротного. Где КП?
— Комбат… — ефрейтор закашлялся. — Его, кажется, в самом начале накрыло… Ротный, лейтенант Громов, должен быть в овраге за разбитой ветряной мельницей, слева… Там наш НП…
Ловец коротко кивнул. Нашел какой-то кусок фанеры, принесенный, видимо, взрывной волной от деревенских построек, положил на него Суркова и потащил к сараю. Пули щелкали по замерзшей земле рядом, разрывы снарядов поднимали в воздух столбы мерзлой земли и сбивали снег с деревьев вместе с ветками. Но все это, к счастью, происходило немного поодаль. Самый интенсивный обстрел приходился на полосу атаки, и непосредственной опасности там, где Ловец эвакуировал раненого, пока не наблюдалось.
Тем не менее, опасность угодить под шальную пулю или осколок, конечно, никуда не делась. Потому каждое движение Ловца было отточенным, экономичным — его тело знало, как двигаться под огнем. Через пару минут он втолкнул раненого за относительно целую стену большого сарая, где девушка-санинструктор в окровавленном ватнике уже накладывала повязку на голову другому бойцу. Она ужаснулась виду вошедшего. И, чтобы не испугать, он сразу предупредил ее:
— Я парашютист.
Но она все еще боялась, глядя на него вытаращенными глазами. Потому он не стал задерживаться.
— Держись, браток, — бросил он Суркову и, не дожидаясь ответа, рванул дальше, к указанному оврагу.
Остатки ветряка с этой точки просматривались хорошо — старая, покосившаяся деревянная башня с оборванными лопастями. Спуск в овраг был крутой, и здесь, под обрывом, действительно кипела жизнь командного пункта: несколько бойцов с катушками полевого телефона, ординарец, пытавшийся разжечь костер из сырых сучьев под самым склоном, и лейтенант с забинтованной головой в потертой шинели, прижавший к уху трубку полевого аппарата. Он кричал в нее, хрипло, почти отчаянно:
— «Дубрава», я «Василек»! Повторяю: дзоты не подавлены! Атака остановлена! Несем серьезные потери! Требую огня на опорные точки семь-ноль и семь-два! Немедленно!
Ответ, судя по лицу ротного, был неутешительным. Он швырнул трубку, сжал виски руками. В этот момент его взгляд упал на Ловца. Удивление, мгновенная настороженность, а затем холодная ярость человека, у которого и так проблем выше крыши.
— Ты кто такой? Откуда здесь? — лейтенант Громов окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на невиданной длиннющей винтовке с необычным оптическим прицелом, на странном камуфляже.
Рука ротного потянулась к кобуре. Вокруг замерли.
— Я свой, прислан на помощь, — коротко и твердо сказал Ловец, сознательно опуская вопрос о звании и части. — Я снайпер, десантировался для помощи вам. Посчитали ваш участок трудным, вот и перебросили. Уже вижу, что у вас проблемы с теми дзотами.
— «Перебросили»? В разгар боя? В таком неуставном маскхалате? — Громов не верил ни единому слову, но его взгляд скользнул к необычной винтовке и остановился на ней.
Молодой, но уже опытный фронтовик сразу увидел перед собой незнакомое, но, судя по внешнему виду, очень грозное оружие. Возможно, новый экспериментальный образец для какого-нибудь ОСНАЗа, еще незнакомый в обычных войсках? Отчаяние и прагматизм боролись в сознании лейтенанта. Но он все-таки не стал отрицать очевидное, пробормотав:
— Да, проблемы есть, товарищ снайпер. Из нашего миномета немцев в дзотах не возьмешь, а полковая артиллерия молчит. Снова штурмовать в лоб означает еще больше людей положить, а результатов опять будет ноль!
— Мне не нужна артиллерия, — Ловец говорил спокойно, деловито. — Мне нужно минут двадцать и ваш приказ не стрелять в мой сектор. Ну и связь дайте для координации.
— Чтобы сделать что? — молодой лейтенант прищурился.
— Чтобы выбить их расчеты. Я беру на себя оба дзота. С этой позиции не выйдет, нужно сместиться левее, в ту березовую рощу. Оттуда будет хороший обзор на амбразуры.
Громов резко рассмеялся, звук его слов был сухим и горьким, когда он произнес:
— В ту рощу? Ты с ума сошел? Там же нейтральная полоса, простреливаемая вдоль и поперек! Ни одна мышь не проскочит.
— Я — не мышь, — парировал Ловец. В его глазах не было хвастовства, только холодный расчет. — И у меня нет выбора. У вас — тоже. Либо я пройду туда и устраню проблему, либо вы будете бессмысленно класть своих людей в пулеметном огне немцев еще несколько часов, пока вам не прикажут отступать. Дайте мне шанс поработать. Ведь вы ничего не теряете.
Ротный долго смотрел на него, оценивая. Грохот боя, стоны раненых, запах крови, пыль и дым — все это висело в воздухе тяжелым грузом. Лейтенант видел в этом странном типе, выдающем себя за парашютиста, присланного на помощь, либо сумасшедшего, либо последнюю соломинку. И он все-таки решил ухватиться за нее.
— Хорошо, — выдохнул ротный. — Сержант Кузнецов! Пойдешь с ним в качестве наблюдателя и связиста.
Потом он добавил, сверля попаданца глазами:
— А ты, — он ткнул пальцем в грудь Ловца, — если подведешь, знай: сам тебя пристрелю. Понятно?
— Понятно, — кивнул Ловец.
Он снял камуфляж, имитирующий не то растительность, не то просто груду тряпья в цвет бетонных развалин. Предназначенный для боев в городских руинах, в феврале в сельской местности он был неуместным. Но, ловко вывернув одеяние наизнанку, он оделся уже в зимний маскхалат, имитирующий снег и прогалины в нем. Проверяя свою винтовку и надевая на нее белый чехол, он сказал:
— Сержант,