Потрепанная потерями, залегшая под пулеметным огнем, рота красноармейцев поднялась и устремилась вперед. И на этот раз ее не остановили вражеские пулеметы. Немцы отстреливались из окопов вяло. Они были ошеломлены тишиной своих главных огневых точек, на которых держалась тщательно просчитанная со всей немецкой педантичностью оборона их опорного пункта возле деревни. А красноармейцы, наоборот, воодушевившись фактом, что вражеские пулеметы заглохли, ринулись в атаку с энтузиазмом, ворвались в немецкие траншеи и взяли деревню Иваники, вернее ее руины, за каких-то двадцать минут.
В пылу боя лейтенант на время забыл про странного снайпера. Вспомнил он о нем уже в наступающих сумерках, в подвале полуразрушенной деревенской школы, где на новом месте разместили КП. Ловец неожиданно вошел и встал перед ним, весь в инее, лицо слишком белое от чего-то, похожего на мел, намазанного на кожу для маскировки в снегу. Длинная необычная винтовка за спиной. Рядом — сержант Кузнецов с ППД в руках и с удивленным выражением лица человека, словно увидевшего чудо, но до сих пор не решающегося поверить в него.
— Как прошло? — коротко спросил Громов, разглядывая карту при свете свечи.
— Нормально. Расчеты пулеметов удалось ликвидировать. Фельдфебель, пытавшийся организовать оборону, тоже устранен. Примерные потери противника от моего огня — девять человек. Расход боеприпасов тоже девять, — голос Ловца был ровным, как линия горизонта, в нем не было ни торжества, ни усталости, лишь сухая констатация фактов.
Воспользовавшись моментом, он и сам внимательно взглянул на карту местности, которая лежала перед лейтенантом. Раненый ефрейтор не соврал. Они, действительно, судя по карте ротного, находились в деревне Иваники, километрах в пятнадцати от села Семеновское, которое лежало впереди за линией обороны немцев, прикрывающей подход к Минскому шоссе. В пяти километрах к западу имелась деревня Васильки. И больше никаких населенных пунктов поблизости. А позади, километрах в двадцати, осталось село Уваровка, примерно посередине между Можайском и Гжатском, который потом переименуют в Гагарин… По карте выходило, что они сейчас находятся юго-восточнее Гжатска, километрах в пятнадцати… И тут Ловца пробрало. Он узнал эту местность. В детстве был здесь один раз на братской могиле вместе с отцом. Именно где-то в этих полях и рощах, в этом самом месте, называвшемся в народе Долина Смерти, а официально — Долина Славы, погиб его дед…
Только вот ни деревни Иваники, ни соседней деревни Васильки в послевоенное время уже не существовало. Настолько жестокие в этих краях шли бои, что все деревенские дома оказались выжженными и разрушенными до основания. Тут находился Васильковский узел Гжатского укрепрайона обороны вермахта, прикрывающего подступы к Ржеву с юга. И немцев не удавалось выбить с этих позиций ни в ходе зимнего наступления под Москвой, ни позже. Аж до весны 1943 года немцы в этом месте удерживали плацдарм! «Вот куда меня занесло! Возможно, что не случайно, раз именно где-то здесь дедушка мой погиб», — подумал попаданец. Но его мысли прервал ротный.
— «Удалось ликвидировать», говоришь… — лейтенант повторил фразу и усмехнулся.
Потом он взглянул прямо в глаза снайперу и продолжил уже без всякой ухмылки: — Так вот просто взял и ликвидировал один девятерых… Откуда ты, снайпер? Как зовут тебя? Из какой ты части? Где твои документы?
— Документы сданы перед опасным заданием. Командование сочло нецелесообразным информировать подчиненных о канале переброски, соблюдая повышенную секретность. И я не имею права разглашать военную тайну. Мой позывной — «Ловец». И это все, что вам следует обо мне знать на данный момент.
— Это что же, твое руководство на самом верху, так получается? — произнес Громов после затянувшейся паузы уже совершенно серьезно.
Ловец коротко кивнул, подумав про себя, что почти не соврал, ведь его группу курировал сам Девятый…
Лейтенант Громов бросил карандаш на карту, пробормотав:
— И что же, мне, значит, придется верить тебе на слово?
— Придется, — сказал снайпер тихо, без эмоций.
И добавил:
— Я — лишь инструмент войны, товарищ лейтенант. Если разрешите, я осмотрю позиции, дам рекомендации по обороне на ночь. Уверен, что неприятель предпримет попытку контратаковать. Но я могу эффективно работать по немцам и ночью. Скорее всего, после полуночи противник подтянет подкрепления и малыми группами попытается просочиться за ночь с левого фланга, где у вас окопы третьего взвода рядом с болотом. Там посты расставлены кое-как.
— Откуда ты знаешь? — спросил ротный.
— Я провел предварительную разведку по дороге сюда со своей позиции, — ответил Ловец.
Громов снова оторвался от карты. Его лицо выражало заинтересованность.
— Какие еще рекомендации? — в голосе ротного сквозило раздражение, накопленное за очередной день созерцания крови, смертей и собственного бессилия что-либо изменить в лучшую сторону, но ему стало интересно, что же порекомендует снайпер.
И Ловец сказал:
— Я постараюсь, чтобы ваша рота, товарищ Громов, не перестала существовать к утру. У вас по списку числится сотня штыков. По факту в строю — сорок один человек, включая вас и меня. Окопы отрыты в мерзлой земле кое-как, на полштыка. Минометный расчет не имеет связи с наблюдателем. Да и вообще, связь у вас отвратительная, по проводам, которые все время рвутся от попаданий осколков и легко перерезаются диверсантами противника. Санитарный пункт расположен всего в двухстах метрах от передовой, на открытом месте. Он не заглубленный и неотапливаемый. В таком раненым остается только умирать. Трофейное вооружение почему-то не используете, хотя взяли те же немецкие пулеметы в дзотах целыми. Это — не оборона. Это — халатность.
В подвале повисла мертвая тишина. Ординарец замер с котелком у кое-как восстановленной и залатанной глиной печки-буржуйки, посеченной до этого осколками. Телефонист перестал крутить ручку аппарата. Все смотрели на лейтенанта. Тот побледнел. Не от страха, а от бешенства. От правды, сказанной вслух. Такой правды, которую знали все, но которую произносить было нельзя. Она обжигала, как плевок в лицо.
— Лучше замолчи, пока я не пристрелил тебя за пораженческую агитацию, — внезапно зло сказал из угла младший политрук Михаил Синявский, который до этого молчал.
Ротный политработник был немного постарше Громова и с усами на тощем лице, а колючий взгляд его карих глаз не сулил ничего хорошего. Но Ловец не смутился.
— Это не агитация. Это реальность, какая есть, — не моргнув, парировал снайпер. — Дайте мне три часа и пять-шесть опытных бойцов. Я постараюсь исправить ситуацию, поставлю растяжки на тропах, организую посты с перекрывающимися секторами обстрела, перенесу санпункт в захваченный немецкий блиндаж. И найду вашего минометного