Я перевёл взгляд на Омара.
— У вас на Востоке говорят: если накормить ребёнка или слабого, Аллах зачтёт это дважды. Разве не так, Омар-бей?
Старик усмехнулся в бороду. Ему нравилась эта игра. Я ломал их иерархию, но делал это с уважением к традициям.
— Пусть ест, — махнул он рукой. — У парня и правда глаза голодные.
Мальчишка схватил лепёшку, обжигая пальцы, и вонзил в неё зубы. Хруст теста был слышен, кажется, даже на улице. Он зажмурился, и на его лице появилось выражение абсолютного, чистого счастья.
— Ну, теперь остальные, — сказал я, возвращаясь к плите.
Следующие десять минут я работал как конвейер. Раскатать, начинить, обжарить, смазать. Лепёшки разлетались быстрее, чем я успевал снимать их со сковороды.
Бандиты забыли про свои заточки. Они стояли вокруг стола, жуя, перебрасывая горячие куски из руки в руку, и улыбались. Магия хлеба работала безотказно.
— Слышь, шеф… — прочавкал Хасан, доедая уже третий кусок. Масло блестело у него на подбородке. — А добавки дашь? Вкусно, зараза. Просто, а вкусно.
— Вкусно, потому что честно, — ответил я. — Там только мука, сыр и огонь. Никакой химии. А насчёт добавки…
Я перевернул последнюю лепёшку.
— На кухне есть ещё одно правило: кто работает, тот ест. Поможешь потом посуду помыть — получишь ещё.
Хасан хохотнул.
— Ну ты наглец, повар. Хасана — посуду мыть? Но за такую лепёшку… может, и договоримся.
Я снова положил кусок на маленькую тарелочку и поставил перед Омаром.
— Прошу, — сказал я. — Простая еда для сложного человека.
Омар взял кусок двумя пальцами. Понюхал. Откусил.
Он жевал медленно, глядя в пустоту. Потом вытер усы салфеткой.
— Брынза солёная, тесто пресное, масло сладкое, — произнёс он задумчиво. — И зелень… ты положил мяту?
— Немного, — кивнул я. — Для свежести.
— Это не еда гяура, — покачал он головой. — Это еда брата. Ты удивил меня, Белославов. Не сложностью, а душой. Многие пытаются поразить меня икрой или трюфелями, думая, что богатый старик забыл вкус хлеба. А ты дал мне хлеб.
— Сложность нужна, чтобы скрыть плохие продукты, Омар-бей, — ответил я. — Хорошим продуктам нужна простота. И уважение.
В этот момент печь издала характерный звук — металл щёлкнул, остывая. Аромат из духовки стал густым, насыщенным, властным. Он перекрыл запах хлеба.
— Пора, — сказал я.
Взял тряпку, открыл дверцу печи и достал противень.
Облако пара вырвалось наружу, и склад наполнился ароматом, от которого, казалось, даже ржавые балки под потолком стали мягче.
İmam bayıldı.
Баклажаны лежали в форме, как драгоценные слитки. Они осели, стали мягкими, маслянистыми. Их бока лоснились от золотистого масла. Начинка из помидоров и лука карамелизовалась, превратившись в густой джем. Зелёный перец сверху чуть прихватился огнём, но остался ярким.
Масло на дне формы ещё кипело мелкими пузырьками.
— О Аллах… — выдохнул кто-то из бандитов.
Я поставил противень на стол перед Омаром.
— Имам упал в обморок, — тихо сказал я. — Надеюсь, вы удержитесь на стуле, Омар-бей.
Старик подался вперёд. Его ноздри трепетали. Он смотрел на блюдо так, словно перед ним лежал не овощ, а карта сокровищ.
Он взял вилку.
Я затаил дыхание. Сейчас решалось всё. Не важно, как хороши были лепёшки — это была разминка. Основное блюдо — это экзамен.
Омар отломил кусочек баклажана вместе с начинкой. Мякоть поддалась вилке без усилий, как мягкое масло. Он отправил кусок в рот.
Закрыл свой единственный глаз.
На складе в который раз повисла тишина. Слышно было только, как гудит лампа под потолком и как где-то далеко, за стенами, кричат чайки.
Секунда. Две. Три.
Омар сидел неподвижно. Его лицо застыло маской.
У меня внутри всё сжалось. Пересолил? Слишком много масла? Не тот сорт лука?
Потом я увидел, как по его щеке, из-под закрытого века, скатилась одна-единственная скупая слеза и затерялась в седой бороде.
Он открыл глаз и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, но в нём не было злости. В нём была тоска. Глубокая, вековая тоска по чему-то утраченному.
— Ты опасный человек, Игорь Белославов, — прохрипел он. Голос его дрогнул. — Ты вор.
Бандиты напряглись, хватаясь за ножи.
— Ты украл вкус моей матери, — закончил Омар шёпотом. — Я не ел этого пятьдесят лет. С тех пор, как покинул Трабзон. Ни один ресторан, ни один повар не мог повторить этого. Они делали красиво, но они не делали… так.
Он ткнул вилкой в сторону блюда.
— Здесь правильное масло. Здесь правильная горечь. Здесь есть сахар, который никто не кладёт, кроме старых женщин с побережья. Ты… ты ведьмак?
— Я просто слушаю продукты, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин отпускает, оставляя приятную слабость в коленях.
Омар вытер слезу тыльной стороной ладони. Потом вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули стаканы.
— Хасан! — заорал он. — Несите Ракы! Лучшую бутылку! И стаканы всем! Сегодня у нас пир!
Напряжение, которое висело в воздухе последний час, лопнуло. И на смену ему пришло то особое, пьянящее чувство братства, которое возникает только за общим столом после хорошей еды.
Откуда-то из тёмных углов Хасан и его парни вытащили ещё ящики, соорудив импровизированный дастархан. На досках появилась бутылка с прозрачной жидкостью и этикеткой, на которой гарцевал золотой лев. Yeni Rakı.
— Анисовая водка, — пояснил Омар, свинчивая пробку. — Молоко львов. Она развязывает язык честному человеку и заплетает ноги лжецу.
Он плеснул прозрачную жидкость в высокие узкие стаканы, заполнив их на треть. Затем добавил ледяной воды из графина. Жидкость мгновенно помутнела, став молочно-белой. Магия химии, которую я знал, но которая здесь казалась частью ритуала.
— Шерефе! — провозгласил старик, поднимая стакан. — За здоровье твоих рук, повар.
— Шерефе! — эхом отозвались бандиты.
Мы выпили. Ракы обожгла горло холодной анисовой свежестью, а затем упала в желудок горячим шаром. Я выпил лишь половину, делая вид, что наслаждаюсь букетом. Терять голову в логове контрабандистов, даже дружелюбных, было бы верхом непрофессионализма.
Бандиты навалились на остатки еды. Имам баялды исчезал с пугающей скоростью. Хасан вымакивал маслянистый соус куском лепёшки, жмурясь от удовольствия, и уже не выглядел как человек, готовый перерезать мне глотку. Теперь он был похож на сытого кота.
— Скажи мне, Игорь, — Омар отставил стакан и закусил кусочком белого сыра. — Где ты берёшь специи?
— В разных местах, — уклончиво ответил я. — Аптеки, рынки. Иногда приходится самому сушить.
Старик недовольно цокнул языком.
— Рынки… Тьфу. То, что здесь продают под видом сумаха — это крашеные опилки. Я плачу, когда вижу это. Они убивают вкус. Они убивают историю.
— Согласен, — кивнул я. — Найти настоящий сумах — проблема. Но у меня есть… друзья. Фермеры из «Зелёной Гильдии». Они выращивают