– А что говорят окрестные фермеры?
– Ничего. Они и не забирались в эти дебри.
– Но кто-нибудь знал о ней?
– Охотники. Один из них даже стучался в ворота, хотел переночевать, но никто ему не ответил. А перелезть через высокий бревенчатый забор он не решился.
– Кто он? Назовите имя и адрес.
– Пока не могу. Следствие не закончено.
– Но каким образом вы догадались, что серебро находится именно там?
– Мы искали долго – в Ойлере, Сильвервилле, Вудвилле и в прибрежных фермерских и рыбацких поселках, перерыли все городское „дно“. Допросили сотни людей и в конце концов пришли к такому выводу.
– Значит, предстоит еще найти виновников кражи?
– Сейчас этим занимаемся. А главное уже сделано. Серебро найдено – все целиком.
– Общественность это оценит, мистер Бойль.
– Благодарю вас, джентльмены».
Нигде не называлось имя Пасквы: о преступлении в «Аполло» уже забыли, а с серебром, найденным в лесной хижине, Бойль умышленно его не связал. Не сообщил он и о ночном побеге Пасквы и об арестованных четырех «пистолетниках». Газеты только вскользь замечали, что следствие по делу о похищении слитков еще продолжается и вскоре все преступники будут разоблачены и взяты под стражу. В сущности, газетные комментарии сводились к панегирикам Бойлю – ему одному приписывались честь и слава победителя, вернувшего Городу украденное у него богатство. Ни о нашем письме к Стилу, ни обо мне, передавшем это письмо комиссару, даже не упоминалось: Бойль и Уэнделл сдержали слово.
– Паскву выпустили. Сегодня ночью, – говорю я.
– Просто выпустили?
– Без объяснений. Сейчас он, наверное, уже в Городе.
Я рассказываю Мартину о своих беседах с Бойлем и Уэнделлом.
– Большим человеком становишься, – иронически замечает он. – Что будешь делать?
– Для начала условлюсь о срочной встрече с Мердоком. Поведаю ему о Паскве все, как задумали.
– А потом?
– Будем ждать сообщения о судьбе Пасквы. Прикончат его или простят. Угадал я или не угадал.
– Думаешь зацепить Мердока? Ну а если он вспомнит, что мы тоже были в его лесной «берлоге» в то время, когда загружали в подвал серебро?
– Может, и вспомнит. Но возникнет вопрос: почему мы молчали два месяца? Из страха? Он знает, что я его не боюсь. Из выгоды промолчать, а потом напомнить, когда придет время? Вот оно и пришло, а мы в стороне – по-прежнему молчим. И никакой прибыли не получаем. Ни тайной, ни явной. Мердок наверняка узнал бы о нашем вмешательстве, если б оно было вознаграждено. Но вознаградили-то Паскву! Это – во-первых, а во-вторых, мы ничего не требуем от Мердока. Ни денег, ни постов. Тебе не нужна должность редактора «Брэд энд баттер», да и я не прошусь в советники к будущему сенатору. Так кого же ему винить в полицейском налете на хижину? Паскву, и только Паскву. Особенно после моего сообщения. А продиктовано оно стремлением укрепить наши дружеские связи. Чеков у него не беру, но дружбу закрепляю. Он, зная мою аполитичность, подумает, что я не прочь сблизиться с ассоциацией, которая может получить несколько мест в сенате. Предполагает он это? Предполагает. А вот получит ли? Этого, Дон, я пока тебе не скажу.
– Из того, что я от тебя услышал, – задумчиво рассуждает Мартин, – делаю нехитрый вывод: Уэнделл и Бойль что-то замышляют против Мердока. И до выборов.
– Вероятно, скоро нам с тобой придется официально вспомнить о повязках из галуна на рукавах «пистолетников», спускавших нам лодку с палубы «Гека Финна».
– Вспомним, если понадобится. Только не поторопились ли мы с Пасквой? Может, целесообразнее было бы оставить его в тюрьме до суда?
– В Городе нет смертной казни, а на суде он все равно не выдал бы Мердока. Да и у других «пистолетников» на «Геке Финне» были повязки из галуна. Стил тоже вспомнит, если ему подскажут.
Вопрос решен, и я звоню от портье Мердоку.
– Говорит Ано, – произношу я шепотком, чтобы за стойкой не слышали. – Укажите место, где мы с вами могли бы встретиться, – имени Мердока я при этом не называю.
– Когда? – спрашивает он.
– Немедленно.
– Так важно?
– Да.
– Приезжайте в кафе «Жюн» на улице Старых вязов. Это недалеко от театра.
Я надеваю парадный сюртук, лиловый цилиндр.
Мердок уже ждет в полутемном зале за столиком.
– Что случилось, Ано?
– Вы же читали газеты.
– При чем здесь я? – тон его холодеет.
– Во-первых, серебро было спрятано в вашей хижине.
– Хижина не моя, я в тот раз воспользовался ею случайно.
– Известно, что хижина принадлежит Паскве, хотя он и отрицал это на допросе.
– Пасква назвал меня?
– Нет, не назвал.
– Тогда пусть в полиции проверяют, кем и у кого она куплена.
– Я полагаю, уже проверили. Но не это главное.
– А что?
– То, что рассказал мне за завтраком в сенатском клубе комиссар Бойль, – сочиняю я. – То, что он не поведал газетчикам.
– А именно? – тон Мердока совсем ледяной.
– Что Пасква купил себе свободу за две тонны серебряных слитков. – Я внутренне торжествую, видя, как мертвенно бледнеет Мердок.
– Бойль так и сказал?
– Не совсем. Но я так понял. Пасква, мол, бежал прошлой ночью, когда его отправляли в вудвилльскую тюрьму в обычной тюремной карете под охраной всего двух полицейских, причем без кандалов и наручников. Бежал где-то за Городом на лесной дороге, воспользовавшись случайной остановкой. Удивленный, я спросил Бойля, почему была проявлена такая беззаботность по отношению к опасному преступнику. Бойль как-то странно усмехнулся и ответил: «Теперь он никому не опасен. Главное, что благодаря ему мы нашли серебро». Ну, я сделал свой вывод и, вернувшись в отель, тут же позвонил вам.
– Бегство Пасквы и дальнейшая судьба его меня не интересуют, но за любопытную информацию спасибо, – медленно, очень медленно, как бы нехотя замечает Мердок, и мне кажется, думает он примерно о том, о чем предупреждал меня Мартин: взвешивает все «про» и «контра» вероятности нашего участия в удаче полиции. Но говорит Мердок о другом: – Мне очень жаль, что вы не взяли мой чек, Ано.
– Я работаю на Стила, дружище, – напоминаю я.
– Меня не интересует