Так что нет колдунов хороших да добрых, все одинаковые, только сила разная.
Глава 17
Я так много рассказываю про других людей, чтобы не начинать вспоминать самое ужасное. Про братика.
Тетенька Луша тогда по незнанию ли или по злому умыслу, что я тоже не исключаю, так легко успокоила нас: мол, бери что дают, без опаски, хуже не взять. Не бойся незнакомцев.
Странно, что мама не возразила, ведь это важное правило безопасности, особенно для детей, – остерегаться незнакомцев, пока точно не убедился в их благих намерениях. Может быть, мама не расслышала, отвлеклась в тот момент, а вот мы с Илюшкой прекрасно услышали, и маленький братик послушался взрослую тетю.
Это папа случайно проговорился, что мама из Назаровых, из тех самых, местных. Фамилия-то сама по себе самая обычная, и не сделай он уточнения, все было бы благополучно.
Так говорила потом бабушка, и я повторяла за ней: виноват папа. Но на самом деле и без него бы выяснилось, ведь моя мама очень похожа на бабушку. Не носить же ей маску, в конце концов!
«Я предупреждала», – много раз повторяла потом бабушка, только не расстроенной дочери, не зятю, что было бы логично, а отчего-то мне, внучке.
А толку мне говорить, я тогда немного дичилась деревенских, особенно после похорон, и при этом точно так же стеснялась говорить «нет» и никогда не отказывалась, когда они меня звали гулять, а маленькому братику все были друзья, и никакой беды он не предчувствовал.
«Из Назаровых. Меченые», – услышала я, как про нас говорили местные.
Пошла за уточнением к маме: что это такое, что это означает – меченые?
«Ничего», – ответила мама с таким лицом, что лучше больше не переспрашивать.
Такое лицо у нее бывало, когда она наказывала меня за проступки или шалости молчанием, просто переставала со мной разговаривать, и все. Если уж была крайняя необходимость, то цедила слова без выражения и не улыбалась. И это до сих пор ненавистное «сама знаешь» – да не знаю, раз спрашиваю, а придумывать не хочу!
Считала, да и считает до сих пор, что это самое лучшее наказание, самое, так сказать, щадящее, ведь не физическое, не в угол поставить, не шлепнуть по попе.
Ну вот тогда я тоже напряглась, что спрашиваю что-то не то, и больше тему не поднимала и даже у папы не уточнила. Хотя следовало бы, потому что заметно было, что кое-кто из деревенских изменил к нам отношение. Не все, конечно. Кто-то не просто перестал с нами общаться, но даже на другую сторону улицы переходил, если вдруг встречались, хотя уж улица-то в деревне, по городским меркам, – смех один. А кто-то, наоборот, чуть ли не в друзья набивался.
Особенно вокруг нас с Илюшкой вилась одна старуха, которая, вероятно, тогда вовсе старухой и не была, но мне казалась таковой из-за седых волос, а также манеры одеваться в мешковатое, вытянутое серо-голубое платье и надвигать белый платок на лицо, такое загорелое, что походило на печеную картошку в мундире. При разговоре со взрослыми людьми она как-то сжималась, будто в ожидании удара.
Я говорю о ней с неприязнью, но поначалу плохого впечатления она не производила. Опрятная, аккуратная женщина в возрасте, чистая, пахла какой-то травой и разговаривала ласково, с улыбкой.
Это она кормила моего братика блинами и яблоки совала. Илюшка дома яблоки не ел, поскольку даже от яблочного сока начинал покрываться сыпью, опухал весь, но всегда обижался, что ему нельзя. А здесь, в деревне, где их можно было прямо с дерева срывать, не ел, потому что на самом деле не хотел, прямо нос воротил, и я могла при нем без всякого подспудного чувства вины грызть яблоки сколько влезет.
Звали ее Ильинишной, и был у нее сын лет двадцати с чем-то, я этому факту очень удивлялась – не стыковался у меня возраст матери и ребенка. Молодой человек, немного неряшливый, одутловатый какой-то, с психическими особенностями развития, в основном сидел на лавке перед домом и делал работу, не требующую особого внимания, – оба глаза бедняги были затянуты бельмами, что придавало его лицу странное и пугающее мертвое выражение. Особенно жутко мне было, когда он внезапно застывал и медленно-медленно поворачивал голову в сторону заинтересовавшего его звука, кажется, еще и принюхиваясь, как зверь. Он прислушивался так исключительно к нам, детям, хотя никто из деревенских его не дразнил и вообще, кажется, местные внимания на него не обращали, привыкли. Я прибавляла шаг, невольно втягивала голову в плечи и даже старалась дышать потише, чтобы он не услышал, а вот Илюшка его даже не замечал.
А старший сын Ильинишны сидел в тюрьме, о чем мимоходом обмолвилась тетенька Луша. У магазина стоял, кричал: «Надо братьев раздать! Надо братьев раздать!» – а потом ножиком двух человек и прирезал: «Я раздавал, а они не брали!» Напился и чертей раздавал. Дурной-дурной, а на суде молчал, глазки в пол, даже слезу пустил. Ильинишна-то – добрая, знающая, а сыновья взяли по половинке ее знаний да ополоумели. Ей из-за этого приходилось часто переезжать – где сыновья напортачат, там уже жизни нету, надо в другую деревню перебираться. Оба два сына у Ильинишны, да оба два дурные, второй хоть и не видит, но тоже неплохо было бы запереть.
На мгновенно последовавшее мамино волнение после таких впечатляющих рассказов тетенька Луша махнула рукой:
– Ой, да что он вашим сделает, вы приехали и уехали, и не успеет ничего. Это нам надо думать, но мы калачи тертые, разберемся. Вот тоже возьмем да и прогоним их.
При этом она так заразительно смеялась, будто бы дело яйца выеденного не стоит. И ведь действительно сыновей доброй Ильинишны нам тогда не стоило опасаться.
Совсем по-другому теперь воспринимаются шуточки-прибауточки старушки типа: «Ты – Илья, а я – Ильинишна. Как совпало прекрасно. Мой сынок бельмастый, а ты какой глазастый».
Как я уже говорила, за исключением этого кошмара с блином, спали мы с братиком очень крепко, а тут я вдруг проснулась среди ночи от