Но у меня-то со зрением было все в полном порядке. И я отлично видела, как пугали братика мои расспросы, как он внутренне напрягался, застывал, едва заметно съеживался, словно перед ударом, и только потом выдавал дурашливую реакцию, совершенно неподходящую под первую, неконтролируемую, подсознательную.
Мне хотелось знать правду и было очень жалко Илюшку. И одновременно это злило, – уж со мной-то мог бы быть откровенным, ведь я могла бы помочь… Наверное…
Вообще, как мне кажется теперь, если человек видит и ощущает то же самое, что и ты, пусть даже необъяснимое логикой, здравым смыслом, но видит, то надо с этим человеком держаться вместе.
Возможно, если бы я сама тогда, сразу после событий с бабушкиными «соседями по квартире», переговорила с Илюшкой, поделилась бы своими жутиками, доказала, что мне можно доверять так же, как я доверяю ему, то мы могли бы как-то объединиться и вместе если не победить, то хотя бы как-то справиться с ситуацией. Но я тоже молчала. В итоге мы отдалились друг от друга, оба понимая, что варимся в чем-то ужасном, необъяснимом и никто из взрослых нам не поверит, а значит – не поможет. Понимая, что боимся, как бы не стало еще хуже, что может не выдержать психика.
Ну Илюшка и стал после этого, прямо скажем, странноватым; не сразу, постепенно, когда стало понятно, что выздороветь не получится. Эта его нелюдимость, нервная чувствительность, склонность чуть что впадать в истерику и брякаться в обморок. Нормальный же мальчик был. Был да сплыл…
Бабушка принесла для Илюшки иконку святого мученика Мины, помогающего при глазных болезнях, сказала, что он поможет пелену с глаз снять, отличить добро от зла, но последнее замечание у мамы почему-то вызвало раздражение, и вместо детской комнаты иконка отправилась за стекло серванта в гостиной. Вроде бы до сих пор там стоит.
Иногда невозможно предугадать и объяснить реакцию даже самого близкого человека.
«Вырывает, вырывает», – сквозь слезы иногда жаловался Илюшка.
Глаз у братика болел и будто бы начал выцветать, покрываясь голубоватой пеленой, из карего превращаясь в сероватый, затягиваясь бельмом, как у ненормального младшего сына Ильинишны. Лекарства не приносили облегчения, а предполагаемые диагнозы отменялись один за другим после многочисленных исследований и анализов. Травму тоже исключили, и я уверена, что мама с папой ни словом не обмолвились врачам про то, что я видела, даже в качестве шутки.
Выходило, что Илюшка был здоров, но с глазом продолжало твориться ужасное.
Когда Илюшкин глаз был закрыт толстым слоем марли, выглядело это не так душераздирающе, потому что видеть, как глазик стремительно покрывается будто бы плесневелой пленкой, через которую едва видно сузившийся в горизонтальную полоску, словно козий, зрачок, было страшно. Страшно за братика, страшно от его страданий, от собственной беспомощности.
Помню, как, в очередной раз вернувшись от какого-то рекомендованного глазного врача, мама заперлась с папой на кухне, а нас с Илюшкой отправила «заниматься делами» в детскую. Но она так громко возмущалась, что нам было слышно каждое слово.
– Сидит какая-то сова, у самой очки как блюдца, линзы тоже толщиной с тарелки, и она собирается как-то лечить нашего мальчика?! Так бы и сказала ей: «Ты себя вылечить не можешь, слепая совсем, что ты понимаешь в глазных болезнях?» «Не кератит, не глаукома». Что вы все талдычите одно и то же, сделайте уже что-нибудь!
Мама все повышала и повышала голос, точно хотела через крик выплеснуть собственную беспомощность, и нежелание верить врачам, которые не обещают чуда, и отрицание настоящего происхождения Илюшкиной болезни. Мне стало так жутко, что хотелось завизжать, только чтобы не слышать ничего. Но еще ужаснее было поведение Илюшки: он сразу сел на пол в своем уголке, разложил машинки и начал их катать, а когда мама почти кричала, брат, словно не слыша, тихонько напевал себе под нос какую-то незамысловатую мелодию. И этот беззаботный вид будто бы внезапно вдобавок оглохшего братика, изо всех сил старающегося оградиться от ужасной действительности, и эта песенка, мотив которой я никак не могла распознать, – все это отдавало мучительной безнадежностью.
И вот я уже сижу и сама бурчу себе под нос в унисон Илюшке слова, которые никогда не знала.
Повторяю за ним:
– Костромушка-кострома на завалинке спала. Прилетела к ней сова, глаза выклювала, кишки выпустила.
Повторяю или сама сочиняю? Смотрю на Илюшку во все глаза, зажав себе рот, а он возит машинку туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, сейчас в паркете борозду продавит.
Потом я случайно обнаружила, что Илюшка выдавил всем машинкам лобовое стекло, как если бы и их лишил если не зрения, то защиты…
Я всегда очень хотела помочь Илюшке, но не знала как. Я и сейчас не знаю…
Глава 18
Бабушка иногда рассказывала мне перед сном разные истории, сказочные, народные. Какие-то мне были знакомы, а какие-то выдумывались бабушкой на ходу. И чем быстрее я погружалась в сон, еще находясь на зыбкой грани бодрствования, тем удивительнее становились бабушкины сказки.
Просить всякий умеет, да не всякий умеет говорить «спасибо».
Чем весомее просьба, тем и благодарность должна быть существеннее, всем понятно. Но если по мелочи, то вроде и особо напрягаться с отдачей не стоит, особенно когда не торопят с возвращением долгов. Кажется, что если по первой просьбе делает, то ничего ему это не стоит, ни усилий, ни затрат; не убудет. Иначе наверняка заранее предупредили бы, дали бы подумать, стоит ли связываться.
И может, это все совпадение – все эти небывалые урожаи, щедрая природа, погода как по заказу, достаток, удача на охоте и в жизни, просто повезло им родиться и жить в таком замечательном месте, а другим, соседям, только по краюшку досталось. И не обязательно напрягаться, как-то благодарить, соблюдать старинные правила, не упомнить когда придуманные.
И вот когда уже хорошо же все, давно хорошо, из года в год, оказывается, что надо платить по долгам, надо отвечать за свои слова. И плата совсем не маленькая и слишком страшная, но ты расплачиваешься, чтобы хотя бы остаться в живых.
Вот про колдунов и колдовок все знают.
Даже если никто не просит, надо подгадить кому-нибудь из посторонних, из чужих, испортить, навредить. Без этого ни один колдун не может нормально существовать, ему будет так плохо, что света белого не взвидит. Если не получится испортить чужих, то он обязан