— Я пойду еще чайник поставлю, — встаю, Рома встает следом.
— Я помогу.
— Идите, идите, помогайте. Чай вкусный, мы с дедом еще выпьем, пироги надо есть…
Выхожу на кухню, чувствую, как руки дрожат.
Рома подходит близко, но не наглеет. Не трогает меня.
— Почему Ладушка? — задает вопрос, осторожно касаясь моей руки.
Я наливаю воду в чайник, ставлю его, включаю.
— С детства так зовет, придумала для меня поговорку смешную, Лана-Лана-Ладушка, пышная оладушка. Я пухленькая была. Она так со мной играла в ладушки. Я любила.
— Ладушки?
— Да, ладушки, ну, обыкновенные. Ладушки-ладушки, где были, у бабушки, не помнишь?
Рома смотрит так странно. А я холодею. Неужели его мать не играла с ним в самые простые детские игры? Я думала, что она жестока только с неугодными ей избранницами сыновей, но, оказывается, дело еще хуже.
— Я не знаю…
— Неужели не играл никогда?
— Нет.
— Да ладно?
Я выставляю ладошки.
— Давай покажу, повторяй, сейчас вспомнишь, играл! Все играют. Это для развития, дли моторики. В садах играют.
— Я в сад не ходил, у меня была няня.
— Ну, няни тоже играют.
— Няня была англичанка, она по-русски плохо говорила.
Я глазами хлопаю.
— А как же тогда? А ты?
— Я тоже плохо… Только года в три поняли, что я по-русски вообще не понимаю почти.
— А мама с тобой не разговаривала?
Вижу, что он хмурится, тушуется как-то.
— Только спокойной ночи иногда желала. Я ее мог днями не видеть.
— Она работала?
Головой качает.
Мне странно, я не понимаю этого. Зачем рожать детей и не заниматься ими? Не общаться. Мне даже немного жалко Романа. Сердце щемит и отзывается тоской и болью за маленького, брошенного мамой мальчика, никому не нужного, такого неприкаянного. Я начинаю понимать, почему он такой, мне всё становится ясно.
— Покажешь мне?
— Что?
— Эти… ладошки.
— Ладушки.
— Да, а то… во что я буду играть с малышкой?
Он собирается играть с нашей дочкой?
Я чувствую, как жар к щекам приливает. Мне сложно находиться рядом с Ромой. Я вспоминаю, что было между нами. Как мне было с ним хорошо. Как нам было хорошо рядом, вместе. Когда никто не стоял между нами. Как мы были счастливы тогда.
Его мать всё сломала.
Но и он тоже хорош. Поверив всей этой гадости.
Мне обидно.
Моя обида всё разрушает.
— Лана…
— Да, извини. Поставь вот так руки. Повторяй за мной. Ладушки, ладушки, где были? У бабушки.
Я показываю медленно, он повторяет. Наши ладошки соприкасаются. Я снова краснею.
— Ладушки, ладушки… — Рома улыбается. — Так мило, это всё?
— Нет, есть еще дальше, и надо делать быстрее, всё быстрее, быстрее.
Я показываю, он повторяет. Мы ускоряемся. То, что мы делаем, кажется вроде бы детским или даже глупым, но странным образом сближает нас. Рома открывается мне с другой стороны, он сейчас, как никогда, искренний и настоящий. Земной.
— Что ели? Кашку. Что пили…
Чайник уже кипит, бурлит, выключается с музыкой, а мы всё играем, смеемся, когда не попадаем по ладоням, а потом я оказываюсь у Ромы в объятиях.
— Давай поженимся, Ладушка, поскорее, а? Я хочу видеть тебя каждый день, хочу смотреть, как растет животик, как малышка родится, хочу играть с ней. Хочу любить тебя.
Я застываю. Меня словно замораживают.
Я тоже этого хотела. Очень сильно хотела. Но теперь боюсь. Боюсь снова довериться ему. Боюсь, что Роман причинит мне боль.
— Лана…
— Рома, пожалуйста, не надо.
— Я не могу… Не могу не предлагать, не могу не думать об этом каждую минуту. Я знаю, что моя семья причинила тебе боль, я знаю, кто во всем виноват, обещаю, я всё исправлю.
— Твоя семья? Ты считаешь, что только твоя мать виновата?
— Нет. Я и сам виноват. Я это знаю. Очень хочу, чтобы ты меня простила, Лана. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.
— Ой, молодежь, простите, а я за чайником пришла, подумала, может, вы забыли…
Бабушка стоит на пороге кухни. Вижу ее лицо. Слышала ли она что-то? Со слухом у нее вроде проблем нет.
— Сейчас, бабушка, мы принесем чайник.
— Не торопитесь, я сама могу взять.
— Давайте я, он горячий, тяжелый, мало ли что.
— Рома, мне неудобно, вы… А я влезла.
— Всё хорошо. У нас с Ланой еще много времени впереди.
— Правильно! И обнимайтесь чаще, и любите друг друга! Самое важное. Любить и доверять. Без доверия нет любви. Доверие. Терпение. Важно слышать друг друга. Уметь обо всем говорить. Это сложно. Вы молодые сейчас горячие такие. Чуть что — ссоры, обиды. Раз и всё. Разве можно так? Нет! Надо разговаривать. Вот мы с Юрием Ивановичем до сих пор всё обсуждаем вместе. Он даже слушает про сериалы, которые я смотрю, книги, которые я читаю. Всё вместе. Так и надо. И я его рассказы слушаю. И песни он любит петь — мы вместе поем. Всё нужно стараться вместе делать.
— Да, мы пытаемся, мы теперь будем стараться.
— И ты, Рома… Не уезжай так надолго. Она тут вся извелась одна. Истосковалась. Или с собой ее бери.
— Никуда больше не уеду. Будем вместе. Я вообще предлагал Лане ко мне переехать.
Вскидываю голову, рот открываю от такой наглости. Еще чего! Переехать! Куда? В этот его дом-музей, из которого его мать меня так хотела выпереть? Ну уж нет!
— А у вас своя квартира, да, Рома? — наивно спрашивает бабуля.
— Есть квартира, есть дом загородный.
— Дом? Ого! — у бабушки брови ползут вверх. — Большой дом? Дача или коттедж? Сейчас бы нашей девочке хорошо уехать за город. На природу. Воздухом дышать. И не работать, а то она всё сидит за своей машинкой. Строчит. Потом у нее и спина болит, и живот тянет. Уже заканчивать надо с работой.
— Бабушка! — пытаюсь затормозить я.
— Ирина Леонидовна, я именно так и думал. Забрать ее на природу, чтобы отдыхала, гуляла, там у меня и бассейн есть.
— Бассейн? Уличный? Холодно, наверное, нельзя, застудится.
— Нет, там бассейн теплый, на цокольном этаже, с подогревом. Кстати, я вас тоже приглашаю к нам приехать, я за вами могу машину отправить, когда вам будет удобно.
— Машину?
Бедная бабуля совсем растерялась от удивления.
Да, я говорила им, что у меня обеспеченный жених, но не говорила насколько.
Настолько, что его мать может подкупить не самого бедного дизайнера и заставить оклеветать другого человека.
— Бабушка, давайте чай пить, потом решим насчет переезда и гостей. Рома, отнеси, пожалуйста, чайник.