Я начал ходить к психологу. Раз или два в неделю. Говорил всё. Про мать, про отца, про свою вечную жажду доказать всем и себе что я «лучший». Про то, как в этой гонке потерял самое важное — её.
И учился быть честным хотя бы с собой.
Каждый вечер я заказывал в её любимом ресторане ужин — и отправлял курьера с запиской:
«Для самой сильной женщины. Спасибо, что учишь меня молчанием».
Она не отвечала.
Но я знал, она видела. И этого было достаточно.
Я держался подальше. Но при любом поводе — делал так, чтобы она знала: я рядом. Где-то в тени, но рядом. Не для того, чтобы мешать. Не для того, чтобы возвращать.
А для того, чтобы она не сомневалась: если когда-то захочет — я готов быть человеком, а не тенью прошлого.
Я звонил Никите. Просто спрашивал, как он. Предлагал помощь, если понадобится.
С Анной я разорвал всякие связи. Никаких разговоров, никаких оправданий, никаких «нам нужно обсудить». Она — из другой жизни, которой больше нет. Она была ошибкой, которую я готов вырвать наживо.
Шаг за шагом. День за днём. Я строил себя заново.
Чтобы когда-нибудь, может быть, она посмотрела и подумала: «Он не просто просит прощения. Он достоин быть прощённым».
ГЛАВА 20
Илья
Прошло почти два месяца. Ровно столько, сколько нужно, чтобы рухнуть — или стать другим.
Я не стал другим мужчиной. Я просто сбросил всё лишнее, чтобы остаться человеком.
Даша не отвечала на мои знаки внимания, но я и не ждал. Она не обязана. Я не ждал одобрения. Я просто делал, потому что не мог иначе.
Но сейчас я был готов. Сделать шаг. Настоящий. Первый. Не к ней — к тому, кем она могла бы снова меня увидеть.
Я долго думал, как. Не цветы. Не кольца. Не жалкие слова «прости». Она — не та женщина, которую можно купить или задобрить. Она — та, перед которой можно только встать открыто, без щита.
И быть готовым выслушать всё. Или ничего.
Я написал письмо.
Рукой. Чернилами. На плотной бумаге. Не для романтики. Для уважения. Каждое слово было прожито.
«Даша. Я не знаю, сколько мне ещё нужно шагов, чтобы быть достоин снова встретиться с тобой взглядом.
Но я начал.
Без ожиданий, без права на «вернись».
Просто хочу, чтобы ты знала — я есть.
И всё, что делаю теперь — не ради того, чтобы ты вернулась. А ради того, чтобы ты никогда больше не стыдилась, что любила меня.
Я забрал и втоптал твои воспоминания в грязь. И я очищу каждый шаг.
А если однажды ты согласишься просто… поговорить — я буду ждать.»
Я сложил письмо.
Запечатал.
И сам повёз в агентство. Не зашёл. Просто оставил в приёмной у Дины, сказав:
— Только ей в руки. Если она не захочет читать — пусть выбросит.
Я сел в машину. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что это было честно. По-настоящему. Без игры. Без масок.
Вечером я выключил телефон. Чтобы не ждать. Не ловить звонка. Не надеяться, как мальчишка.
Потому что это — не ход в игре. Это — первый камень в фундаменте нового мужчины. Который больше не потеряет самое главное.
* * *
Прошло очень много дней, и я научилась дышать полной грудью, без тяжести прошлого…
Сначала дни текли, как густой мёд: вязко, липко, тягуче. Казалось, если сесть на диван, я больше никогда не встану. Слишком много было пустоты. Не из-за него. Не из-за них. Из-за самой себя. Как будто изнутри вырезали кусок — тот, где я была женой, матерью, сестрой. Всё это сгорело. Всё.
Но потом пришло утро. Такое простое: свет через занавески, кофе, сонная Дина на пороге с ноутбуком и «Дарья Николаевна, нам нужен новый контент. Хватит, чертовой хандры, подруга». И всё. Механизм щёлкнул. Я встала. Надела костюм. И пошла строить заново.
Я снова начала вставать в шесть. Делать пробежку. Привела в порядок кабинет, пересмотрела команду. Заказала новую вывеску: «PR-маркетинг — новое имя. Новое лицо».
На работе кипела энергия. Столько всего горело в дедлайнах, что не было даже времени рыдать в подушку.
— Ты как? — спрашивала Дина, забегая с двумя кофе и пачкой документов.
— Сильная и надеюсь, что это не временное явление, — отвечала я и верила себе на шестьдесят процентов.
Вечерами было сложнее. Я наливала вино. Садилась на террасе. И слушала музыку. Иногда смотрела на выключенный телефон, думая: «Что, если?» Но быстро останавливала себя. Потому что «если» — это путь назад. А я иду вперёд.
Я встречалась с людьми. Один вечерний ужин с клиентом почти стал свиданием — но я остановила себя. Он смеялся громко, говорил уверенно, держал руку слишком близко.
— У тебя глаза будто стеклянные, — сказал он. — Ты здесь, но не здесь.
Я улыбнулась в ответ. И больше не отвечала на его сообщения. Потому что он был прав.
Один раз за это время приезжал Никита. Но звонил пару раз в неделю, постоянно. Мы пили чай, говорили о его новых проектах. Он отдалился от Анны — и слава Богу. Я не лезла. Просто слушала. Смотрела на него и молилась, чтобы эта его рана не стала гноящейся трещиной на всю жизнь.
А потом пришло письмо.
Дина передала его молча. Белый конверт. Почерк Ильи. Строгий. Ровный.
— Он просил передать лично. — Она смотрела на меня осторожно. — Выбросишь — не осужу.
Я не выбросила. Я открыла. И прочитала.
Сердце стучало, как в двадцать два, когда он впервые взял меня за руку, там в далеком прошлом, где еще были мы.
«…чтобы ты никогда больше не стыдилась, что любила меня…»
Я сидела в тишине. Не плакала. Не злилась. Просто смотрела в окно. И чувствовала: он меняется. Или хотя бы пытается.
Я не ответила.
Но впервые за два месяца в голове не было шума. Была тишина. Осмысленная. Настоящая.
В ту же ночь я проснулась от собственного сна. Мы стояли с ним на крыше. Он держал меня за руку. Молча. Без слов. Просто — был. Я проснулась с горячими слезами на щеках.
С утра я выглядела безупречно. Новый костюм, укладка, серьги от Hermès. Всё — по плану.
— Что-то изменилась, — заметила Дина.
— Я просто… живу, — ответила я и впервые не солгала себе.
И всё же, когда я осталась