Миронов тихо хрипел на полу, а я наслаждался её голосом, и мечтал обнять. Прижать к себе, поцеловать её мягкие губы, вдохнуть аромат волос, поблагодарить за сына, да просто помолчать рядом с ней ни о чём.
А она мне про Янку, о которой я уже и думать забыл.
Выяснять, как именно они нас разлучили, я не стал. Хватит ворошить это ужасное прошлое. Будем жить будущим.
28
Как едва шоркающего ногами Миронова под вооружённым конвоем грузили в комфортабельный микроавтобус, я наблюдал, облокотившись о свою машину и попивая бодрящий кофе из автомата, стоящего в управлении СК.
Урод что-то бубнил, его голос был скрипучим и наполненным бессильной яростью. Он явно пытался качать права, возможно, даже угрожал. Но суровые мужики в чёрных масках с автоматами наперевес лишь слегка подталкивали его, словно он назойливая букашка, с которой надоело возиться, а прихлопнуть нельзя.
— Твоих кулаков дело? — неслышно подойдя сзади, сказал тот самый мужик, что отдал мне документы Алёшки в доме Миронова. Он тоже сопровождал процессию.
— Нет, конечно, — ответил я, пожимая протянутую руку. Его взгляд тут же упал на мои сбитые костяшки, а потом он просто хмыкнул, поняв всё без слов.
— Личные счёты? Или есть что предъявить? — тихо спросил он, тоже провожая взглядом микроавтобус.
— Считай, семейные разборки, — ухмыльнулся я. Впервые за долгое время это прозвучало не цинично, а с намёком на нечто реальное и ценное. — Надеюсь, он не вернётся.
— Даже не сомневайся, — ответил он и, похлопав меня по плечу, добавил: — Раз уж вы «семья», — усмехнулся он, — по-семейному скажу: его покровители не вчера родились, но тут им ловить нечего. Зато по своему этапу он поехал с комфортом. Пока. Но на свободу ему всё равно не выйти. Его несостоявшийся марокканский партнёр распелся соловьём и сдал все схемы своего дружка. Но Миронов об этом пока не знает, поэтому и уверен, что скоро освободится. Так что флешка с записью его зверств над обычной шлюхой, давшая старт его делу, теперь оказалась одним из многочисленных преступлений. А ещё я уверен, стоит этому делу получить огласку, как объявятся ещё пострадавшие. И Миронов утонет окончательно.
Сказав это, он махнул рукой и уселся в свой "Гелик" со столичными номерами и мигалкой на крыше. Машина с визгом сорвалась с места, а следом тесную улочку провинциального города огласил звук проблескового маячка.
Он явно не последний человек в ведомстве. И раз возится с этим уродом, значит, дело будет резонансным, а преступник для них — крупная рыбка.
Именно этого я и хотел. Пусть этот гад сядет, а уж потом о нём «позаботятся». Такие люди, как он, сами по себе были гарантами многих «сделок». А раз он закрыт, соответственно, серьёзные люди понесут убытки. А уж они такого никому не прощают. Следовательно, Миронова быстро уберут на зоне. Он просто больше никому не нужен. А чтобы из него не выбили лишнюю информацию, его просто заткнут.
Единственное, о чём сейчас пожалел, так это о том, что не сделал этого тогда. Мне ничего не стоило тогда размотать этот маховик, но я не сделал этого. Пожалел себя, обидела меня девочка Ира. Гордость мою задела. А папаша её ещё и рёбра переломал. Бедный, я бедный, несчастный...
А что все эти годы испытывала она? В одиночку боролась за нашего сына, противостояла чудовищу и всё равно не сломалась. А я, выходит, сломался...
Но это в прошлом. Сейчас же у меня появился реальный шанс всё исправить. Наверстать упущенное, завоевать любимую женщину, расположить к себе сына и зажить настоящей семьёй.
Обратно я летел, как на крыльях. Ведь меня теперь было кому ждать. Сын. Сынок. Сыночек. Родной, маленький, хорошенький и такой беззащитный. Я нужен ему, а он нужен мне. Так же как и его мама. А значит, я в лепёшку расшибусь, но сделаю всё, чтобы мы были счастливы.
У клуба я припарковался как попало, оставив глянцевый «Ягуар» на тротуаре, и ничего вокруг не замечая, поспешил к крыльцу с коваными перилами. Ладони буквально зудели от желания взлохматить мягкую макушку Алёшки.
Но стоило пройти пару метров, как я опешил. На шею мне бросилась Янка в ярком, кричащем платье.
— Привет, любимый! — прокричала она, обхватив меня за шею, и настойчиво поцеловала в губы.
29
Ирина.
Дни в комфортной, но такой серой больничной палате сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе. Монотонный белый цвет и постоянный писк приборов казались вечными. Антон Сергеевич заставлял меня двигаться, зато, как и обещал, быстро поставил на ноги.
Я уже вполне сносно ходила по коридорам, и даже в столовую. А сегодня вот, мне разрешили выйти на улицу.
Стоя на крыльце, я плотнее закуталась в медицинскую куртку, которую мне выдали по указке врача, и аккуратно спустилась со ступеней. Сегодня ровно неделя, как я лежу в закрытом военном госпитале. Разрешение на посещение мне так и не выдали, телефон тоже. Соответственно, с Андреем мы больше не говорили. И я понятия не имела, как там Алёшка.
— Все там нормально, — отмахивался мой суровый врач, когда я спрашивала. — Звонил твой мужик опять, пацан с ним, живы, здоровы, к тебе пока не пущу. Успеем...
Именно это он и говорил мне каждый день. Вообще, Антон Сергеевич замечательный человек. Справедливый, добрый, отзывчивый, и очень компетентный врач. А девушек он гонял, потому что достали его. Оказывается, девочкам из сестринского состава скучно, и они поспорили, кто из них быстрее сурового доктора приручит и очарует. Вот и гонял он их по отделению. Потому что прохода не давали. Шутка ли, такой мужчина: сильный, красивый, харизматичный, богатый и холостой.
Вдохнув полной грудью, ощутила, как насыщенно воздух пах прелой листвой и осенью. После заточения в палате, всё вокруг казалось ярким, живым. Деревья вовсю желтели, небо хмурилось, а ветерок игриво подкидывал уже опавшие, сухие листья на ухабистом старом асфальте.
— Так, — грозный Антон Сергеевич подбоченился и встал рядом. Его массивная фигура была как надёжный, но раздражительный телохранитель. — Полчаса гуляешь и в палату, не хватало нам ещё твоей простуды, — проворчал он и кивнул на сквер, мол, иди, чего время зря тратишь.
Я прошлась вдоль пустынных тропинок, осмотрела глухой забор и мне даже показалось, что за ним слышится знакомый и такой родной смех Алешка, а еще вторящий ему бас Тигровского.
Я прошлась вдоль пустынных тропинок, осматривая высокий, глухой забор. И