Я бросился к своим. Алёшка рыдал, прижимая к себе ручку, его личико было серым от боли.
Ира... её руки были скованы наручниками.
Я почувствовал, как в глазах защипало от ярости и жалости. Одним мощным рывком я буквально выдрал панель, к которой она была пристегнута, освобождая её из этой унизительной ловушки.
— Пап... ты пришёл, — простонал сынок, из последних сил цепляясь за мою шею.
Ира не проронила ни слова. Она просто рухнула в мои объятия, прижавшись к груди так сильно, словно пыталась слиться со мной воедино.
Врач скорой помощи действовал быстро и профессионально. Вправил Алёшке вывих, наложил лангетку. Тот только всхлипывал, не отпуская мою руку. Врач проверил швы Ирины — слава богу, не разошлись, хотя она была на грани обморока. Нам всем нужно было просто исчезнуть отсюда.
Люди Карпова работали жестко, пакуя «ряженых», а я шел к машине, неся на руках уснувшего от стресса сына. Я боялся дышать, боялся, что этот момент покоя снова ускользнет.
Ира шла рядом. Она не спорила, не язвила. Она просто прижималась к моему боку, ища защиты, тепла и опоры. В этот момент мы выглядели как настоящая семья.
А внутри меня выжигала вина. Смертельная, горькая вина.
Это я бросил её одну.
Я, как последний идиот, сбежал от ответственности, испугавшись собственных чувств и её слабости после больницы. Я уехал «по делам», как трус, оставив самое дорогое на растерзание стервятникам.
В машине царило тяжелое, гулкое молчание. В квартиру поднялись так же тихо. Я бережно уложил Алёшку в его кровать, поправил одеяло, а затем взял Иру за руку и подвел к большой кровати в нашей, теперь точно нашей, спальне.
— Ложись с сыном, Ир. Ты вымотана, — тихо сказал я, пытаясь отстраниться, чтобы дать ей пространство.
Но она вдруг вцепилась в мою ладонь мертвой хваткой. Её пальцы дрожали.
— Андрей, не уходи, пожалуйста... — зашептала она, и в её голосе было столько неприкрытого, детского страха, что я чуть с ума не сошел. — Я боюсь... одна.
Я молча лег поверх покрывала и похлопал по подушке рядом с собой. Ирина проигнорировала подушку. Как маленький, продрогший до костей котенок, она прижалась ко мне всем телом, обняла за талию и уткнулась мокрым от слез личиком мне в шею.
— Не бойся, Ириша, — прошептал я, осторожно поглаживая её по спине, чувствуя её дрожь. — Я больше никому не позволю вас обидеть. Слышишь? Никогда. Всё будет хорошо.
Я шептал ей слова любви, которые копил в себе долгие годы. Рассказывал, как скучал, как проклинал каждый день без неё и как безгранично рад нашему сыну. Постепенно её дыхание выровнялось. Ира уснула, всё так же крепко сжимая мою футболку. И вскоре я тоже провалился в сон, ощущая, как тот тугой, калёный комок в груди, мешавший дышать годами, наконец-то начинает рассасываться.
Эпилог
Ирина.
Я проснулась не от будильника и не от тягучего чувства тревоги, которое стало моей тенью, а от звука, который казался самым прекрасным на свете. Громкий, заливистый детский смех разносился по спальне, рассыпаясь хрустальными колокольчиками. Ему вторил другой смех — густой, раскатистый, по-мужски хрипловатый и абсолютно, искренне счастливый.
Судя по всему, Андрей уже давно был на ногах и вовсю купал нашего сына, решив дать мне лишний час покоя. Я открыла глаза и впервые за долгое время не захотела их зажмуривать обратно.
Просторная, залитая мягким утренним светом спальня дышала уютом. Огромная кровать, на которой я спала, казалась бескрайним островом безопасности, а рядом к ней была вплотную приставлена детская кроватка.
Я заметила, что в её ограждении был аккуратно проделан лаз, чтобы маленький хозяин мог в любой момент перебраться к родителям. Эта деталь кольнула сердце необъяснимой нежностью.
Ванная комната примыкала прямо к спальне, и именно оттуда доносился шум воды и весёлые крики. Я встала и, босая, тихо направилась на звук.
Картина, представшая моим глазам, заставила дыхание перехватить. Алёшка весело плескался в душевой кабине, его личико сияло от восторга. В своей здоровой ручке он бодро сжимал водный пистолет и прицельно стрелял в стеклянную перегородку. А за ней, словно мальчишка, бодро уворачивался от воображаемых снарядов Тигровский. Большой, властный, опасный для всего мира, а здесь, в этой ванной, он был просто папой, готовым на любые глупости ради улыбки сына.
Я так залюбовалась ими. Их связью, их внезапно обретенным единством, что из глаз невольно потекли горячие слёзы. Это было слишком правильно. Слишком так, как должно было быть всегда.
— Мам, ты что? — вдруг воскликнул сын, заметив меня в дверном проеме. — Ты плачешь? Я же понарошку стреляю, я в папу не попал!
Андрей тут же обернулся. Его веселое лицо в секунду стало серьезным, в глазах отразилась такая концентрация тревоги и нежности, что мне стало жарко. Я торопливо смахнула влагу со щек и вымученно улыбнулась.
— Все в порядке, Алёш, — ответил за меня отец, перехватывая инициативу. — Мама просто тоже очень хочет купаться, поэтому давай-ка закругляться. Продолжим наш морской бой вечером, идет?
Он ловко выудил сына из воды, укутал в пушистый детский халатик и, легонько шлепнув по плечу, отправил в комнату. Только когда топот маленьких ножек затих, Андрей подошел ко мне.
Я не успела ни отступить, ни возразить. Его горячие, требовательные и вместе с тем бесконечно жадные губы впились в мой рот. Этот поцелуй не был прелюдией, он был клеймом, признанием, криком души. Тяжело дыша, Андрей отстранился лишь на миллиметр и прижался своим лбом к моему.
— Принимай душ и приходи на кухню, — прошептал он прямо в губы. — Можешь надеть мои вещи. Тебе пойдет.
Тигровский ушел, а я всё продолжала стоять, прислонившись к дверному косяку, и буквально гореть изнутри. На губах всё еще ощущался его терпкий вкус. Такой забытый, запретный, но до боли родной и желанный.
Я зашла в душ и включила горячую воду. Но стоило мне снять одежду, как иллюзия полной безопасности начала таять. Без слоев ткани я чувствовала себя беззащитной перед миром.
Вчерашние события, наручники, крики опеки, холодный автобус, вихрем пронеслись в голове, вызывая нервную дрожь.
Я поспешила выйти. Огромный махровый халат Андрея укутал меня, как теплый, надежный кокон. Он пах им, но спокойствия это не принесло. Мне нужно было немедленно увидеть Алёшу, убедиться, что он всё еще здесь, что это не сон.
На кухне царила идиллия.
— Мама, скорее кушать иди! — сынок