После одного такого подъёма я не обнаружил на построении обеих своих рукавиц. Кулак будто чувствовал – заметил почти сразу.
– Опять проебал? – лениво рыкнул он.
– У меня спиздили.
– Значит, проебал. Рожай.
На этот раз породить рукавицы оказалось куда сложнее. Никто их не продавал, да и денег у меня больше не было. Вечером я был всё ещё без рукавиц. Мы стояли на плацу, шла вечерняя поверка. Шёл снежок. Я втянул кисти рук в рукава. Кулак называл фамилии. Услышав свою, боец должен был изо всех сил кричать: «Я!» Иванов, нежась в моём воротнике, фланировал меж шеренг и развлекался, время от времени зажимая рот кому-то из солдат, чья фамилия подходила в списке. Так случилось и со мной.
– Я! – попытался крикнуть я.
Вышел сжатый глухой звук. Ближние солдаты едва сдерживали хохот.
– Хуйня! – заорал Кулак. – Выйти из строя!
Я вышел.
– Охуел, что ли, долбоёб?! И рукавицы где?!
Иваныч давился от хохота за моей спиной.
– Проебал, товарищ сержант.
– Затупок еба́ный, – бросил сержант Громов, прикуривая. – Завтра шакалы спалят, и что ты им скажешь? А?!
Шакалы – это офицеры. Армейский сленг во многом бьётся с тюремной феней. Среди нас было немало солдат, кто рос в лагерной среде, поскольку их родители жили и работали на зонах.
– Я не спалюсь шакалам, – сказал я. – И новые рукавицы зарожу.
– Где ты, блядь, их зародишь, олень еба́ный?! – внезапно заорал Иванов мне в самое ухо. – Ты же нихуя не знаешь, как тут всё устроено, долбоёб ебучий!
– Один раз зародил и второй зарожу!
Иванов повернулся к роте и громко сказал:
– Знайте, пацаны, если этого уебатора спалят, вам пизда всем! Вы у меня на о́чках сгниёте, поняли?!
Рота осуждающе загудела.
– Э, гул убили! – прикрикнул Кулак и добавил, обращаясь ко мне, с отвращением: – Чтобы завтра был с рукавицами. Встать в строй! Маэстро еба́ное!
Я долго не мог уснуть, не зная, что делать. А утром, когда нас строили на завтрак, вдруг заметил свои рукавицы у одного душары-хакаса – по цифрам моего личного номера на клейме. Выяснилось, что он потерял свои рукавицы и недолго думая заменил их моими. В них он вчера стоял и смотрел, как меня распекали перед всей ротой.
– Ты охуел? – сказал я. – Отдавай!
Хакас помялся и отдал. С того дня и в течение всей учебки у кого-то из нашей роты не хватало рукавиц. Тот, у кого их не хватало, рано или поздно не выдерживал давления и крал их у кого-то ещё. Того начинали травить, и цикл повторялся.
* * *
Новый год мы встретили за сладким праздничным столом, накрытым за нашу зарплату (что-то около пятисот рублей, на руки нам их не выдавали ни разу): печенье, рулеты, сгущенка. Прежде чем начать есть, мы должны были смотреть обращение президента и верховного главнокомандующего Министерства Самообороны и Вооружённых мощей страны России Вдалимира Паутина. Бессменный глава партии «Серьёзная Россия» появился на экране около полуночи, как и в прошлые годы, красиво стареющий, с добрым строгим лицом. Я вспомнил, что когда был маленький, то думал, это и есть Дед Морозный, кто мне под ёлку клал полицейский набор. Но президент Вдалимир Паутин не был в ярости оттого, что я не стал полицейским, и вообще говорил всегда только хорошее, с небольшим, совсем маленьким «но»: дальше необходимо стараться чуть лучше, и вот тогда всё у нас точно получится. Истекая слюной, как цепные псы, мы ждали, когда президент кончит и пробьют куранты. Это случилось, сержанты дали команду, и мы стали жадно поглощать всё сладкое, что могло в нас влезть. Мы давились сладостями, дрались за них друг с другом, боялись не успеть насытиться. Добрую треть роты с отбоя до зари раздирал понос.
Мобильники у нас забрали ещё на распределительном пункте. Но у сержантов телефоны были. Они давали нам позвонить – стоило только пополнить им счёт – половина денег на звонок, половина сверху. В ходу были телефонные карточки – пятнадцатизначные номера, продиктованные родными с гражданки, в армии их можно было продать за наличные. Однажды, разжившись карточкой, я попросил телефон у Кулака – позвонить маме и Ангелине.
– Приходи после отбоя в Ленинскую комнату, – сказал он.
Ленинской называли комнату досуга – по старой памяти. Да и бюст Ленина в ней всё ещё был. Когда рота улеглась спать, я прошмыгнул в Ленинскую. Там сидел на стуле голый по пояс Кулак. С ним был солдат – не из нашей роты. Он набивал Кулаку на лопатке татуировку – скорпиона. Кулак протянул мне телефон. Я взял его, вышел из Ленинской и тут же заметил на входе в роту свет открытой двери, а в нём силуэт: высокий, широкий, в каракулевой шапке. Дневальный отдавал воинское приветствие. Я скользнул в расположение, к своей шконке. Звук тяжёлых ботинок последовал в мою сторону. Шмыгнув под одеяло, я затаил дыхание. Шаги прошли мимо. Скрипнула дверь в Ленинскую комнату. Неразборчивые голоса. Тяжёлые шаги уходят из роты. Между шконок суетится дневальный, шёпотом кричит:
– Маэстро! Маэстро!
– Что?
– Марш в Ленинскую!
Кулак взвинчен не на шутку. Кольщик дрожащими пальцами собирает тату-инвентарь. Сжимая губы добела, раздувая чёрные дыры ноздрей, Кулак тянет мне ладонь. Кладу в неё телефон. Он убирает его в карман.
– Кто это был? – спрашиваю.
– Дежурный по полку, – выдавливает Кулак.
– Что теперь будет?
– Лучше тебе не знать, Маэстро. Спать уебись.
Я вышел из Ленинской и уебался спать.
– Маэстро, хуле шастаешь? – прошипели с верхнего шконаря.
Там лежал Вася Крошко́, наглый хитрый пацан из Новосиба, шустряк с белёсыми волосами и ресницами.
– Дежурный по полку был. Проверка.
– Нихуя! – Крошко свесился вниз. – Тебя, что ли, проверял?
– Ленинскую комнату.
– И что там?
– Кулаку портак били.
– Нихуя! Ты бил?
– Да нет. Какой-то солдик, не из нашей роты.
– Нихуя! А ты при чём?
– Я у Кулака брал телефон.
– И его из-за тебя засекли?!
– Ну.
– Ебать ты затупок, Маэстро!
Вися надо мной, Крошко прыснул от смеха.
– Тебе же теперь пизда, ты