Вскоре я осознал, что ушёл посреди задержки, а всевышнее чувство юмора безгранично, поэтому я написал ей:
– Месячные пошли?
– Ты из моего дома, всегда гостеприимного к тебе, ушёл навсегда, и надеюсь, собой доволен, всего доброго, – было ответом.
– Но я не об этом спросил.
– Тебя это не касается.
– Хуй тебе вместо сдобной пышки – напиши, когда пойдут месячные или придут результаты теста.
– До свидания.
– Тебе хочется сделать мне ещё больнее, я понимаю, тебе хочется, чтобы я до конца жизни изводил себя мыслью о том, не убила ли ты моего ребёнка, но я тебе этого не позволю, напиши, когда пойдут месячные или придут результаты теста.
– Я не беременна, иди с миром.
– Ты сделала тест или месячные пошли?
– Сергей, я всё сказала, я не беременна, оставь меня в покое.
– Это же простой вопрос, и я задаю его, именно чтобы оставить тебя в покое, я должен полностью исключить тот вариант, что у меня будет ребёнок, который будет жить как я, ибо это невыносимая жизнь.
– Если бы он был, то он бы не жил как ты, а у меня начались месячные.
– Спасибо, детка, береги себя.
– Разберусь.
Это расставание навсегда оставило после себя неповторимое густое послевкусие забродившей крови с ванилью, звучавшее около недели, после чего я вновь написал Марине Михайловне:
– О как печально, что огромный хуй моей любви так и не смог протолкнуться в узенькие яшмовые врата твоей зоны комфорта, даже будучи обильно сдобрен лубрикантом взаимопонимания!
– У нас тут что, – мне в ответ, – телеграм-канал «Бывшая»?
– Пусть больше никогда я не смогу посетить твой прекрасный дом, всё равно я чувствую, Марина Михайловна, что основываюсь на тебе, как прежде, что за диво, моя любовь заключается в том, что я не жалею о своём поступке, отсюда моё состояние духа, также мне приятно, что в этот раз, судя по всему, мне удалось сохранить твоё уважение, даже если оно небезупречное, и как же всё-таки хорошо, что ты не беременна, и не скрываешь от меня этого, и я знаю, что кое-что дал тебе, ты скоро это почувствуешь, доброй ночи, струя моя, а если теперь утро, то доброго утра и хорошей седьмицы, я буду за тебя медитировать.
– Мне снилось, что я подкидыш, – отвечала Марина Михайловна, – и родители мои не мои, и день рождения у меня в другой день, и вся моя жизнь не моя, и никто об этом не знает, а любовь никуда не делась, я основываюсь на ней в той же степени, что и раньше, и мне самой непонятно, почему мы не можем успокоиться и сойтись, но у меня есть догадка, сдаётся мне, что мы нарушили хронологию: ты выебал недостаточно моделей, а я ещё не познала бабью дорогу от печи до порога – оба мы с тобой не закончили свои дела, и доброго тебе утра, ты, как и прежде, можешь на меня рассчитывать.
– Родная, моделей с качественными татуировками и пирсингом мне ебать хочется, только когда ты ведёшь себя как пиздорванка, а от хорошей жизни, может, тоже захочется, но это мы переживём, уж так человек устроен, никогда не бывает достаточно, но ты знаешь моё чувство меры, я лишнего не беру, а бабья дорога от печи до порога разве не приходит, когда ты живёшь с мужчиной, или я неверно понимаю фразеологизм?
– Понимаешь ты его верно, но у меня сложилась чёткая уверенность, что ты не из тех мужчин, кто формирует бабе подобный жизненный уклад.
– В каком смысле?
– В таком, что с тобой бабья дорога не только от печи до порога.
– А куда?
– На улицу.
– Ну правильно, надо ведь и воды натаскать!
Как упрямая скала подчиняет себе древнюю силу моря, я возвращаю Марину Михайловну, однако моя любовь в печали, ведь её и её лучшую подругу Таню Поверьте-Вы-Не-Заинтересованы-Втягивать-Меня-В-Этот-Разговор не пустят лететь в Италию, в дом её второй семьи, перелёты запретили из-за пандемии царь-вируса, и теперь доктор Марина не отдохнёт, а она очень устала от работы в спортдиспансере, каждый день встаёт в шесть утра, то ли дело я – чёрт-те-чем занимаюсь, «Может, найдёшь работу?» – говорит Марина Михайловна тоном, не терпящим отказа, – конечно, найду, родная, всё для тебя совершу.
Терроризируя Хэдхантер, ищу работу кем угодно: редактором, копирайтером, грузчиком, кладовщиком, мне всюду дают тестовые задания, и я трачу на них время, приглашают на собеседования, и я трачу на метро последние деньги, но меня никуда не берут: ни в редакторы, ни в копирайтеры, ни в грузчики, ни в кладовщики – я чужой везде, систематически, а ублюдочный белый воротничок в офисе с видом на реку собеседует меня в грузчики и даёт мне заполнить анкету, а потом читает её и говорит: «Ага, в общем, нужно ездить и грузить то, что скажут грузить» «Хорошо, а на чём?» «Что на чём?» «На чём ездить» «На общественном транспорте» «За какие деньги?» «За твои, конечно, через месяц мы всё компенсируем» «Ты, наверное, шутишь, я сюда ехал на последние», он берёт в руки мою анкету и говорит: «Тебе подходят условия?» – я говорю: «А бог снимается в порно?» – он выверенным движением комкает анкету и выбрасывает в урну – и его я спасал от монголов.
«Нищета» и «щетина» – анаграммы, думаю я, когда у меня кончаются бритвенные станки, зарастая, в перерывах между поисками работы и книгоизданием из последних сил я пишу Марине Михайловне стихи, чтобы удержать её рядом с собой, некоторые публикуют в АХУЛИ, например, такую густопсовую борзопись:
Давай поебёмся
Давай поебёмся у моря,
Где звонко бакланы кричат,
А пенные волны, нам вторя,
С шипением лижут закат,
Давай поебёмся на пляже,
Как будто мы сраный коктейль,
На длинном возвышенном кряже
Взберёмся на пальму и ель,
Давай поебёмся в Бристоле
И ряде других городов,
В Астории и Метрополе,
В душистом уюте стогов,
Давай поебёмся на барже,
Везущей икру в Малибу,
В цеху по созданию спаржи,
На родине стиля кунг-фу,
Давай поебёмся украдкой,
Чтоб нас не