В результате персонал меня полюбил, и одним из преимуществ этой любви была моя способность просить о смелых одолжениях в короткие сроки, как, например, сегодня вечером.
— Куда ты меня ведешь? — Бруклин насторожилась. — Пахнет... грязью. И плесенью.
— Скоро узнаешь.
— Мы же не в подворотне «Разъяренного кабана», правда? Знаю, это любимый паб команды, но попрощаться с «Блэккаслом» можно и другими способами.
— Терпение, Лютик, — засмеялся я. — Мы почти пришли.
Я сделал повязку из её шарфа и заставил надеть её, прежде чем отвезти нас сюда. Я ожидал, что она по моим намёкам догадается, куда мы идем, но она нахмурилась от недоумения, пока я вёл её по туннелю.
Нельсон меня выручил, и ключ тяжело лежал у меня в кармане.
Через две минуты мы остановились перед металлической дверью. Я отпер её, осторожно протолкнул Бруклин и развязал ей повязку.
— Открой глаза.
Кашемировая ткань упала. Она моргнула и огляделась, её челюсть отвисла.
Ряды пустых сидений окружали нас, простираясь до самого ночного неба. Мощные стадионные огни мягко освещали поле, а в воздухе витал аромат свежей травы и холодной зимы.
Стадион «Блэккасла».
Это было потрясающе, когда семьдесят тысяч человек заполняли трибуны, и их крики были такими громкими, что сотрясали саму землю. Но когда поле было пустым и тихим, где царила лишь тишина и эхом разносились мечты о славе?
Это было волшебство.
— Как ты это сделал? — выдохнула Бруклин.
— Мне помог главный смотритель. Я же говорил, что могу очаровать кого угодно.
Ночной охранник также отключил нам трансляцию видеонаблюдения на поле, чтобы мы не попали в неприятности. У нас было два часа, прежде чем ему нужно было снова включить камеры, но этого времени было более чем достаточно.
— Обычно я бы тебя немного подразнила, но на этот раз прощу. Это слишком круто. — Она вышла на поле, её глаза сияли. Я последовал за ней, впитывая её благоговейный восторг. Хотел бы я делать её такой счастливой каждый день. — Я никогда не была здесь ночью. Здесь так красиво.
— Это моё самое любимое место в мире, когда оно такое. В дни матчей всё прекрасно, но, когда оно пустое и ты можешь по-настоящему, внимательно рассмотреть его с этой точки зрения... ничто не сравнится с этим ощущением.
Я годами играл за «Блэккасл», но такие вечера всё ещё больно ранят. Это была моя детская мечта. Я боролся и пахал всю свою жизнь, чтобы стоять здесь, играть здесь, стать частью истории единственным известным мне способом.
В моменты сомнений я не был уверен, что заслужил это. Я не мог поверить в то, что всё-таки добился этого, и всё ждал, что какая-нибудь высшая инстанция вытащит меня и посадит за самозванство.
Сегодня вечером эти сомнения исчезли. Были только Бруклин, я и магия пустого стадиона.
Я сел на середину поля и похлопал по земле. Она опустилась рядом со мной, и её смех щекотал мне кожу, когда я потянул её за собой, и мы оба оказались лежащими на спине.
— Каждый член «Блэккасла» должен испытать это хотя бы раз перед уходом, — сказал я. — Лучшего прощания и не придумаешь.
Она с тоской посмотрела на небо.
— Нет, не придумаешь.
Мы замолчали. Это была приятная, уютная тишина, такая, когда нам не нужно было говорить ни слова, чтобы понять, что чувствует другой.
Я слушал дыхание Бруклин, и у меня сжалось сердце, когда я понял, что это действительно то, что нужно. Через несколько дней она больше не будет работать в «Блэккасле». Я не буду видеть её лицо каждый раз, когда зайду в тренировочный зал, и не буду слышать её восторженные рассуждения о важности углеводов во время презентации.
Конечно, я всё ещё мог видеться с ней и разговаривать, когда захочу, но это было уже не то. Это был конец эпохи, а я никогда не умел прощаться.
Бруклин переплела свои пальцы с моими, словно слыша мои мысли и желая меня успокоить. Мы были без перчаток, и, несмотря на зимний холод, её кожа была тёплой и мягкой.
— Это лучший рождественский подарок, — сказала она. — Спасибо.
— Лучше, чем новый суперсовременный блендер, который я тебе купил? Эта модель ещё даже не вышла на рынок. Мне пришлось немало повозиться, чтобы заполучить её пораньше.
Её смех охватил меня.
— Мне нравится этот блендер, но да, этот лучше.
— Хорошо. Я тебя проверял. Если бы ты сказал «нет», я бы обиделся.
— Ты можешь быть такой занозой в заднице, даже когда ты милый.
— Это одна из моих суперспособностей. — Я обвел взглядом ночное небо в поисках звёзд. — Обычно я не люблю праздники, но этот год стал исключением.
Бруклин повернула голову ко мне.
— Почему ты не любишь праздники?
Я замолчал. Вдали гудели огни, пока я размышлял, что ей рассказать. Никто, кроме Скарлетт, не знал, что я думаю о новом сезоне. Я устроил для родителей хорошее представление, и они подумали, что мне это нравится, хотя мои истинные чувства были в лучшем случае смешанными.
— Это напоминает мне мою родную маму, — наконец сказал я. — Это глупо, потому что я её никогда не знал. Мы никогда не праздновали Рождество вместе, а у меня есть настоящая семья, с которой я могу его отпраздновать. Но в этих праздниках есть что-то такое, что просто... затрагивает меня. Наверное, сейчас такое время года.
— Ты говорил о ней со своими родителями? — тихо спросила Бруклин.
— Нет. Они ничего о ней не знают. Видимо, она твёрдо решила, что не хочет со мной общаться, когда отдала меня, и запретила агентству разглашать какие-либо личные данные. — Давление нарастало в грудной клетке. — Иногда я чувствую себя ужасно, потому что прошло почти тридцать лет, а я всё ещё думаю о том, как однажды встречу её.
— Это нормально. Большинство приёмных детей интересуются своими биологическими родителями.
— Не Скарлетт. Она правда совсем не думает о своих, и я не знаю, почему я не могу быть таким же. У нас замечательные родители. Я так